Чтение онлайн

Людмила Сергеевна тут же заявила, что больше ни дня не останется здесь, забирает обоих внуков и уезжает на Урал. Панику разрядил Витя, пришедший вечером с работы. Он работал на фирме и имел доступ к информации. Да, действительно, произошла авария на Чернобыльской атомной электростанции, да, действительно, есть опасность, но наша фирма связалась с верными источниками, идет мониторинг радиационной обстановки, и пока что превышения нет. Что это за источники информации, он глубокомысленно умолчал, сами должны понимать, но солидное и туманное слово “мониторинг” успокаивало. Решили – побыстрей закончить ремонт, а там будет видно.

***

Дом на Спортивной улице был первым в деревне Щетнице многоэтажным панельным домом. Он стоял особняком, серым страшилищем среди вольно расплывшегося самостроя, окруженного вишневыми и яблочными садами. Его собирались сдать к шестьдесят восьмой годовщине Великой Октябрьской, и уже сообщили наверх, чем будут отмечать славную годовщину, но никак не получалось, подводили железобетонщики, у них были обязательства в столице, в Минске, а уж до деревни руки не доходили. Тогда начальника строительного управления вызвали в обком и строго предупредили: если не сдадите к новому году, то пеняйте на себя, а мы уж сделаем оргвыводы. Были брошены все силы с других строек, работа шла круглосуточно, но не успели сделать облицовку фасадов и благоустройство вокруг дома, подписали обязательство устранить в первом-втором квартале. А пока дом утопал в строительной грязи вокруг и пугал черными щелями незаделанных стыков между панелями.

Линолеум в квартире был грязно-коричневого, безрадостного цвета, жестко бугрился и коробился. Андерс скрутил его в рулоны и вынес на помойку перед домом. Жильцы постепенно начинали осваивать дом, и помойка быстро росла курганом – памятником уходящей советской стройиндустрии – осколки разрушаемых перегородок, разбитые унитазы, пивные бутылки и мусор, бытовой и строительный. Из-под линолеума проступили неровности плит перекрытий и не подметенная, не убранная пыль и грязь. Ремонт растянулся на целых две недели, зато потом квартира приняла жилой вид – светлые, в цветочек, обои, мягкий, светлый рисунок линолеума, плитка в ванной, светильники на побеленных потолках, мебель из молодечненской квартиры, раньше лежавшая в разобранном виде.

Папа умел делать всё – зарабатывать квартиры и ремонтировать их своими руками, исправлять неисправимое, а главное, он учил добиваться и не сдаваться. Когда Люба училась в шестом классе, Клавдия Семеновна дала на уроке задание: придумать пионерский девиз. Люба старалась, но в голову ничего не приходило, лезло всем известное, затасканное, вроде “Пионер – всем ребятам пример” или “Вперед к победе коммунизма”. А когда папа пришел с работы, он сразу придумал то, что нужно:

– А помнишь, мы с тобой читали “Два капитана” Каверина? Какой девиз был у Сани Григорьева? “Бороться и искать, найти и не сдаваться!”

Этот девиз оказался самым лучшим в классе, и Клавдия Семеновна сказала, что с таким девизом нужно идти по жизни. Люба подозревала, что папа шел по жизни именно с этим девизом. Он был неисправимым романтиком. “А зачем нас нужно исправлять? – защищался он. – Британские ученые утверждают, что нас, романтиков осталось не больше десяти процентов среди всего человечества. Если нас взять и исправить, то жить на земле будет скучно и тоскливо”. Он боролся и искал на своих заводах. Это, наверное, очень трудно – быть главным на заводе, где работают сотни и даже тысячи рабочих, и нельзя ошибиться. Люба была один раз на папином заводе. Там все грохотало и шумело, со звоном проносились мостовые краны с подвешенными огромными, тяжелыми конструкциями, и люди с касками на головах казались пигмеями в опасном стальном круговороте, слепящими гейзерами сверкала электросварка, и желтый дым поднимался высоко вверх, под самую крышу, где и днем и вечером горели яркие лампы. Как папа разбирался и руководил этой неразберихой? Люба побыла там совсем недолго, опасливо прижавшись к стене, как к ней подошел мужчина в спецовке, наверное, мастер, и прокричал, перекрывая заводской шум:

– Почему посторонние в цехе? Что вы здесь делаете? А ну-ка покиньте цех!

3

Мысли вслух

Мужчины любят нас, женщины, не за наши достоинства, а за наши недостатки и слабости, трогательные, наивные слабости нежного существа, нуждающегося в мужской защите. За недостатки, которые потом, поле свадьбы, порой оборачиваются пороками: ленью, глупостью, эгоизмом. Неумением сопротивляться жизненным невзгодам, неумением зарабатывать и экономить деньги, стирать, убираться в доме и готовить еду. Неприученностью к ежедневному труду, к тем будничным мелочам, из которых и состоит жизнь. Хрупкая недавняя любовь не выдерживает сурового быта, и двое совсем недавно вывших влюбленных ощущают себя стянутыми сетью, которая называется супружеством, неуклюжим, несгибаемым словом, точно упряжь, сковавшая вольного мустанга и превратившая его в рабочую лошадь.

Андерс подозревал, что жена не оставит его в покое. Она посылала гневные письма в заводское партийное бюро в профсоюзную организацию и грозилась отобрать дочь по решению суда. Он понимал, что Любочка жене совсем не нужна, дочь была инструментом, средством воздействия на него, Андерса. Как быть, куда убежать от постоянной, нависшей угрозы? И как скрыться от косых, любопытных глаз на заводе? Решение нашлось: его пригласили на работу главным инженером завода в Темиртау, в тридцати километрах от Караганды, и Андерс сразу согласился. Новый завод, пусть небольшой, но – самостоятельная, интересная работа и новенькая, отдельная двухкомнатная квартира, с кухней и ванной. И наивная надежда, что там жена не достанет его с дочерью.

– Ну как ты будешь управляться один с Любочкой? – отговаривала его мама. – Оставь ее у нас, будешь приезжать на выходные.

– Нет, – твердо сказал Андерс. – Один, без Любаши, я иссохну от тоски. И потом, у ребенка должны быть родители, хотя бы один. А в каждые выходные мы будем приезжать, это недалеко. За нас не волнуйся, я уже договорился с детским садом, это рядом, а всю домашнюю работу я уже научился делать.

Любаша росла постреленком – полудевчонкой-полумальчишкой, в мальчишеских трусах бегала босиком по лужам после дождя, смело плавала рядом с отцом в Темиртауском озере и вместе с ним ловила окуньков с лодки. Ушли в прошлое ее бесконечные болезни, она загорела и окрепла.

У дочери явно был музыкальный слух. Они вдвоем много и охотно распевали детские и не совсем детские песенки – про черного кота, про алешины галоши и про мальчишек, несущихся по снежным горам, о старом клене, что стучится в окно, и о том, что всегда будет солнце. Они пели вместе со всей страной. Страна обновлялась, и воздух был наполнен песнями – радостными и грустными, трогательными и смешными. Пели, собираясь на дружеские посиделки, и просто потому, что хорошо и весело было на душе. Черные диски грампластинок с голосами Эдуарда Хиля, Тамары Миансаровой, Елены Великановой, Эдиты Пьехи раскупались, как горячие пирожки и звучали, звучали… в квартирах, в переносных радиоприемниках на городском пляже, оглушали динамиками, выставленными в открытые окна.

Пусть всегда будет солнце!

Пусть всегда будет небо!

Пусть всегда будет песня!

Это было удивительно, но Любаша уверенно вела мелодию. У знакомого по заводу Льва Торопцева было дома пианино, и они решили испытать девочку. Лева нажимал на клавишу, и Любочка должна была пропеть звук. Она ни разу не ошиблась! Все эти ля, соль, и до диез воспроизводила точно. Его дочь будет музыкантом, – решил Андерс. Это так красиво и романтично! Его голодное детство прошло в серой нужде, не до музыки, но он существовал где-то, этот волшебный мир, протянувшийся к небесным сферам, и там жили музыка, изящные, красивые вещи и благородные, возвышенные, прекрасные люди, это было царство любви и доброты.

– А как обрадуется бабушка! Правда, Любаша? Они с дедушкой приедут к нам в гости, а ты им сыграешь что-нибудь.

Купить пианино не составило труда. Сколько их, траурных произведений мебельной фабрики “Музтрест”, черных надгробий над неудавшимися попытками вырастить очередного музыкального гения пылилось в советских квартирах, занимали место! Возьмите, пожалуйста, отдам недорого.

Музыканты вырастают и идут дальше в мир музыки только в музыкальных семьях, исключения из этого правила крайне редки. Родители посылают дочку в музыкальную школу, чтобы научилась побренчать на пианино несколько вальсов, когда придут гости, опять же перед знакомыми, скромно опустив ресницы, похвастать: “такая вот у нас талантливая, в кого только пошла”, а знакомые будут уверять, что в родителей, опять же замуж за хорошего человека музыкально образованную дочь легче отдать. А тут выясняется, что в школе этой музыкальной задают каждый божий день по часу играть на этой пианине проклятой, и два этюда выучить по нотам, без ошибок, и от этих гамм – восходящая – нисходящая – снова восходящая – дуреют родители и дуреет сам несчастный ребенок. Всем нормальным детям хочется побегать, поиграть, а тут наказание – как прикованная к пианине этой. А еще эта китайская грамота – сольфеджио – с терциями, квартами и квинтами, ребенок понять в них ничего не может, родителю приходится садиться самому, изучать эти терции, и квинты, и ноты, и музыкальные ключи, иначе в музыкальной школе пригрозят отчислить, у них вон сколько желающих поступить. А еще соседи этажом ниже. Сначала они звонят в дверь и стеснительно говорят, что у них больная бабушка, нужен покой, а потом начинают грозить побить стекла в окнах и вызвать участкового. Выдержать пытку этих первых четырех лет могут только музыкальные родители, сами прошедшие через эту муку и выдержавшие ее. Подавляющее большинство не выдерживает, проклиная тот день, когда пришла в голову злосчастная идея. Но после первых мучительных лет, если выдержали, конечно, приходит привыкание, жалко становится денег и усилий, потраченных зря, нужно, дочка, уж потерпеть, окончить школу эту проклятую. И послушная дочка терпит, чтобы, получив свидетельство об окончании музыкальной школы и швырнув его родителям, больше никогда в жизни не садиться за ненавистный инструмент, укравший у нее восемь лучших лет жизни.