Чтение онлайн

Как случилось то, что Любочка прошла это чистилище и стала музыкантом? Наверное, виноватым в этом был папа. Он садился рядом, когда уставали и уже не слушались пальчики, и слезы закипали на глазах, терпеливо подсказывал, какой ноте соответствует какая клавиша – белая или черная. Они вместе учили непонятные диезы и бемоли, скрипичные и басовые ключи, мажоры и миноры, малые и большие терции, и папа затевал игру: кто вспомнит песенку с малой терцией и квартой. Он интересно рассказывал о музыке и музыкантах и покупал пластинки с музыкальными сказками. На этих пластинках весело и задорно пел Буратино, коварная Одиллия плела свои черные чары, жалобно и трогательно пела Снегурочка, а в карнавале животных смешно топали слоны, и лебедь плыл по зеркальному пруду. Это был тот самый волшебный мир музыки, где всегда побеждали добро и красота, но попасть в этот удивительный мир было непросто. Очень много людей живут всю жизнь и не знают об этом мире, они не понимают и не любят настоящую, серьезную музыку, потому что ведут в мир музыки узкие и трудные тропинки, их нужно пройти, но чем дальше идешь, тем шире распахиваются просторы музыкальной красоты. Проникнуть в сказочную страну могут лишь те, у кого есть золотой ключик. Любочка сначала думала, что золотой ключик в мир музыки – это тот, что нарисован на нотах – изящный, с завитушками, так и хочется подержать его в руке. А потом поняла, что ключик – это терпение. Не у всех он есть. Вот у Вадьки из нашего музыкального класса совсем нет никакого терпения, он всегда торопится, путает ноты, и учительница Вероника Григорьевна его ругает.

В городе был концертный зал при музыкальном училище, и они с папой ходили на все концерты, которые давали учащиеся музыкального училища или приезжающие на гастроли столичные музыканты. Они с папой сами устраивали концерты, когда бабушка и дедушка приезжали к ним в гости. Программы концертов тщательно подбирались и репетировались. Папа не пожалел денег, сумел найти и купить небольшой, он назывался камерный, рояль дивного орехового цвета. У рояля, правда, не было верхней крышки, и ее пришлось делать из кедровой доски, шлифовать и покрывать лаком, и еще несколько молоточков были сломаны, одна ножка шаталась, но мастер-настройщик из музыкального училища все заменил, починил и настроил, зато это был настоящий рояль, и играть плохо на нем было просто нельзя. Когда приезжали в гости бабушка с дедушкой, их усаживали на стулья, и папа торжественно объявлял очередной номер:

– Карл Черни. Этюд соль мажор. Исполняет Любочка Вайнер, – и сердце бабушки сладко замирало: любимая внучка станет настоящим музыкантом!

***

Жена появилась вскоре. Позвонила вечером в дверь и вручила повестку. Проходить в квартиру не стала. Она изменилась: броский, дорогой брючный костюм, вызывающе-яркая косметика, бескомпромиссная жесткость во взгляде.

– Встретимся в суде, – торжествующе сказала она. – Там и поговорим.

Наш советский, самый гуманный и справедливый на свете суд всегда стоял на страже прав матерей, против разврата, рукоприкладства и пьянства мужей. Может быть потому, что судьями в гражданских делах всегда были женщины. Со строгими, не сомневающимися глазами, в мантиях за массивными столами. Бюсты – монументы Справедливости. Приговор суда был предсказуемым: ребенка передать матери, отцу разрешить свидания по договоренности с матерью.

В памяти Андерса стояли глаза его Любаши там, в жалкой комнатушке заштатной больницы, глаза виновато-растерянные, просящие о помощи. Отдать дочь, частицу самого себя, этой, ставшей для него чужой, неумной и мстительной женщине? И потом всю оставшуюся жизнь терзаться? Легче отсечь руку, менее болезненно.

– Ты победила, – сказал он. – Давай забудем прошлое и попытаемся начать все сначала.

Но не склеилось. Слишком много за последние годы они наговорили друг другу злых, обидных слов, эти слова и обиды стояли между ними непроходимым частоколом. Они все больше отдалялись друг от друга. Жену это устраивало, лишь бы сохранялась для знакомых видимость благополучной семейной жизни. Многие так живут, и ничего, привыкают, не всю же жизнь жить по любви. Теперь она работала рентгенологом с вредными условиями труда, получала дополнительный отпуск и привычно ездила одна в санатории по профсоюзным путевкам. А Андерс терпеливо ждал, когда дочери исполнится десять лет, и можно будет разорвать это нелепое сожительство в разных комнатах.

У них с Любашей уже давно был заключен Торжественный Тайный Союз, и они сбегали из дома, как школьники со скучных уроков. К бабушке, в дом на Ростовской улице, где их всегда ждали по выходным, и где можно было веселиться без оглядки. Ни тебе музыкальной школы, ни папиного завода с его грохотом и бесконечными делами-не-переделать. В отпуск дикарями в Крым, на Кавказ или на какую-нибудь сибирскую реку. Это были приключения, как в книжках Жюльверна, каждый раз неожиданные и увлекательные. У Любаши замирало сердце: а вдруг не получится? Но папа сам придумывал эти приключения, и у него получалось! Любашу для этих поездок в парикмахерской стригли под мальчика, она надевала короткие штаны с лямками и вполне сходила за мальчишку.

Особенно они полюбили Алупку, что на южном берегу Крыма. Долетали до Симферополя самолетом, а там садились на троллейбус – до Алушты. Троллейбус шел очень быстро, за большими окнами разворачивались, расстилались крымские степи, залитые необыкновенно ярким, крымским солнцем, а впереди уже вставали, росли горы, загораживая проход, и Любочке казалось, что троллейбус никак не сможет вскарабкаться на эти горы, но он, этот троллейбус, находил проход в горах и начинал подниматься на перевал. Троллейбусу было очень трудно, Любочка это чувствовала и изо всех сил сжимала кулачки, чтобы помочь ему. Дорога шла большими кругами, серпантином, и казалось, что не будет конца этому переваливанию с бока на бок и мельканью обрывов и скал, но вдруг серпантин кончался, и впереди распахивался простор… моря! Море было безбрежным, оно ослепляло солнечной дорожкой и далеко-далеко впереди смыкалось с небом. Горизонта не было, была лишь голубизна, солнечная, яркая, от которой захватывало дыхание и хотелось прыгать и кричать от радости. И воздух здесь был совсем другой, сухой жар степей сменился волной свежего соленого морского ветра. Троллейбус останавливался, ему нужно было отдохнуть от трудного подъема, все пассажиры высыпали наружу и стояли, любуясь морем. А рядом с автобусной остановкой была лавочка, и там папа покупал у горбоносого татарина чебуреки. Это такие пирожки, не как бабушкины, но тоже очень вкусные, с мясом, жареные в масле, и нужно было очень постараться, чтобы не испачкать рубашку, потому что внутри чебуреков был мясной сок, горячий и острый. Все равно потом папа доставал из кармана платок и вытирал Любаше ладошки и подбородок. И еще усы, которые вырастали от чебурека. И было очень смешно и весело. А потом все садились в троллейбус, и тот катил под гору, к морю, легко и радостно, только на поворотах очень сильно качало из стороны в сторону, и Любаша вцеплялась в папу, чтобы не вылететь в окно. До Алупки добирались на маленьком автобусе – пазике, это он так смешно назывался. Автобус карабкался по дороге к самым горам, круто обрывающимся к морю, а на самой высоте гор была вершина с веселым названием Айпетри – Ай! Петри! Ай-я-яй, Петри! Только самую вершину из автобуса никак было нельзя увидеть, очень высоко. А потом автобус осторожно спускался к самому морю, и слева, по берегу стояли красивые белоснежные дворцы, море плескалось совсем близко, и мучительно хотелось, чтобы кончилась, наконец, надоевшая жаркая дорога и можно было бы окунуться прохладную голубизну.

В Алупке они жили в съемной комнатке, далеко от моря, под самыми горами. Ну, не очень уж далеко, утром под горку бегом – пятнадцать минут, а вот вечером карабкаться уставшими за день ногами – полчаса. Но по дороге можно присесть на скамейку у автобусной остановки, отдохнуть, и потом мы же с тобой решили – как там: “… найти и не сдаваться!” Правда, Любаша? Зато там, наверху, было тихо и спокойно. Внизу, у моря, в Воронцовском парке играла громкая музыка, фырчали машины и автобусы, все эти громкие звуки тонули в море, к ним наверх не доносились.

У хозяйки комнаты Цили Соломоновны были черненькие усики на верхней губе и перекатывающаяся биллиардными шарами фамилия Цубербиллер. Так вот, оказывается, когда папа учился в институте, у них был учебник – сборник задач по высшей математике Цубербиллера, а Циля Соломоновна была сестрой этого самого учебника, и она очень обрадовалась, что папа знал ее брата.

В Алупке на море не было песчаного пляжа, такого, как в Алуште, где ступить негде, а были огромные округлые валуны, спускающиеся прямо в море, и было отчаянно здорово прыгать солдатиком с такого валуна в воду, чистую и прозрачную до самого дна, а потом растянуться на шершавом камне, нагретом солнцем, ну не совсем на камне, папа брал с собой Любашино тонкое одеяльце, и смотреть в звенящее от зноя прозрачное небо и на море, где беззвучно плыли маленькие, как жучки, лодки и катера. И даже яхта, с настоящими белыми, как снег, парусами. На такой яхте приплыл однажды к домику Ассоль капитан Грей, это потом он заменил паруса на алые, а вначале паруса были белые. Слева в море выступал причал на деревянных столбах, и к этому причалу приставал катер, большой, черный, и на этом катере, если купить билет, можно покататься, ну, не покататься, а сходить в морскую прогулку. Папа говорил, что моряки обижаются, когда говорят, что они плавают. Плавают щепки и доски на море, а настоящие моряки ходят в морские путешествия. На будущей неделе они с папой обязательно сходят в морскую прогулку до самого Севастополя. А пока они гуляли по прибрежному парку и ходили смотреть Воронцовский дворец. Это было настоящее чудо – словно парящая в воздухе белая раковина дворца и широкая мраморная лестница, спускающаяся к морю, с мраморными львами, сторожащими дворец. Папа в эту поездку отпустил бороду для форса, и был немножко похож на одного из воронцовских львов.

В Севастополь они отправились рано утром. Катер покачивался на волнах у причала, и было немножко страшновато прыгнуть с причала на качающуюся палубу. Когда закончилась посадка и матросы отдали концы, катер зарычал, как волк, задним ходом, бурля винтом, отошел от причала, развернулся, набирая скорость, поплыл, ой! пошел прямо в море, и открылась вся панорама Крымского берега. Вон там, позади, открылась Медведь-гора, она, в самом деле, похожа на лежащего медведя, и там находился пионерский лагерь Артек, про который в книжке рассказывал Аркадий Гайдар. А поближе, на скале, круто обрывающейся в море, стройным белоснежным минаретом высилось Ласточкино гнездо. Катер мчался по волнам, оставляя за кормой пенистый след, и чайки неслись за ним следом, камнем пикируя прямо в волны. Оказывается, от винта катера рыба оглушается и всплывает кверху брюхом, и тут чайки ее хватают на лету. От быстрого хода катера навстречу поднялся сильный ветер, и они с папой спустились вниз, на нижнюю палубу, но там через окна все равно было все видно, зато там был буфет, и продавалось очень вкусное мороженое на палочке, называется эскимо, и чебуреки. И там была удивительная встреча. Рядом с ними сидел человек, который оказался англичанином. Настоящим англичанином, он прилетел из Англии, чтобы посмотреть Крым. Он плохо говорил по-русски, и папа разговаривал с этим англичанином по-английски. Оказывается, папа не только все знает, но и умеет разговаривать на иностранных языках! Вот здорово – научиться говорить на каком-нибудь языке! Люба знала немножко слов на итальянском языке. На итальянском написаны все музыкальные термины – andante, moderato, presto, vivace ma non tropo… , но это просто отдельные слова, а вот говорить, как папа… Она обязательно научится.

В Севастополе они пробыли почти целый день.

Это удивительно и загадочно получается: в книжках написано про далекий и героический город, и в кино Любаша видела про героев-севастопольцев, как они на кораблях стреляли из пушек и побеждали турков. Или турок? Как правильно? Но это было в книжках и в кино, очень далеко, очень давно и немножко придумано. Как в сказке про богатырей. А теперь они приехали, и оказывается, что удивительный город Севастополь не придуман, а есть на самом деле. И набережная, где стоят памятники Нахимову и Корнилову, и корабли на рейде, только теперь не парусные, а военные, с длинными-предлинными пушками.

Папа рассказывал всё про Севастополь. Про то, как при царице Екатерине русские войска победили крымского хана, разгромили турецкий флот, и Крым стал нашим. И особенно про оборону Севастополя, когда была Крымская война, больше ста лет тому назад. Тогда англичане, французы и эти самые турки высадились в Крыму и хотели захватить Севастополь и российский флот. Но Севастополь не сдался. Адмирал Нахимов велел затопить корабли у входа в Севастопольскую бухту, чтобы вражеские корабли не смогли в нее пройти, а матросы сняли пушки с кораблей и заняли оборону вокруг города. Они с папой были на Малаховом кургане, и там сохранилось всё, как было раньше. Огромные, отсвечивающие тусклой бронзой пушки, сложенные пирамидами черные шары ядер и глиняные, оплетенные ивовыми ветками брустверы, чтобы укрываться от вражеских ядер. Если перегнуться через бруствер, то можно увидеть, где далеко внизу находились позиции англичан и французов. Они стреляли из всех своих пушек, и неприятельские ядра летали и падали вот здесь. Бумм! Бабах! А потом неприятельские войска шли в атаку, их было очень много, они взбирались на самый Малахов курган, и тогда наши матросы шли навстречу в штыковую атаку, и конечно, все англичане и французы не выдерживали и бежали. И сколько они, эти англичане и французы ни стреляли и ни атаковали, так они и не смогли взять Малахова кургана. Только вот непонятно, как наши матросы могли заряжать пушки – эти черные ядра были такими тяжелыми! Не поднять ни за что.