Чтение онлайн

Ичивари говорил и вгонял нож, расщепляя край столешницы и отделяя широкую, в большой палец, щепу. Выломав её, задумчиво рассмотрел, приладился и начал вырезать край, часто рассматривая свою работу и подправляя. Асхи не отвечал на новые просьбы о помощи, не желал нарушать висари, но охотно делился своими возможностями в более простом. Он не обглодал ржавчиной механизм замка, не сделал слабой и тонкой цепь. Он всего лишь точно указал форму ключа... Ровно так же асхи не послужил злу, не заполнил легкие оптио мокротой и не разрушил его здоровье, но позволил пороху отсыреть чуть быстрее, чем это происходит обыкновенно. Ичивари бережно вставил в скважину хрупкий деревянный ключ, не дыша, плавно нажал на щепу, надеясь на хорошую смазку замка и мягкость его работы. Огорченно вздохнул, вынимая две половинки ключа. И взялся отделять новую щепу, уже из более ровных волокон древесины, не имеющих узора, обычно близ основания сучка... Потом покосился на оптио и задумчиво хмыкнул. А верно ли то, что ключ у капитана? Зачем бы хитрец Алонзо стал передавать важное невесть кому и тем более просить о помощи и вводить в курс дела... Обшарив карманы оптио и не найдя ничего полезного, Ичивари снова зашуршал по шкафам и полкам. Добрался до койки, осмотрел её, ворочая одеяло и подушки. Покосился на Скрижали в красивом переплете, осмотрел, встряхнул, полез пальцем за корешок - и добыл ключ. Настоящий. Один поворот - и челюсти оковы бессильно звякнули, утратив хватку.

– У-учи, Чар, - одернул себя Ичивари, запрещая радоваться и терять покой.
– Ты еще не выбрался.

Он взялся осматривать каюту, радуясь вновь обретенной возможности двигаться мягко и тихо, не помня об ограничениях, налагаемых тяжестью ядра и неудобством цепи. Обдумывая еще раз свой побег, Ичивари вскрыл поддавшийся без усилия замок сундука, выбрал среди вещей оптио самую просторную рубаху, добротные штаны - не по размеру, но хоть такие. Увязав вещи и нож в небольшой тюк, сын вождя чуть подумал и туда же добавил замотанные в тряпицу кругляши монет, не тратя времени на более дотошное их изучение. Возле койки оптио обнаружились записи Магура, знакомый полный переплет не вызывал сомнений. В старательно сработанном жестком толстом футляре хранились знания, настоящая драгоценнсть махигов. То, что дед бережно собрал, по малой крупице выяснил у стариков - о мавиви, о природе висари, об амулетах истинных и ложных... Очевидно, оптио читал записи недавно и, наверняка, просматривал их весьма часто и заинтересованно. Вместо закладки он использовал лист с записями бесед с 'послом'. Ичивари не без интереса просмотрел и этот документ. Пометок на листке было много, и над буквами, и на полях. Три верхние строки подчеркнуты и рядом мелко - 'пьяный бред'. Далее усердно замазаны две строки, возле следующих стоит знак, показывающий их высокую важность. Бросив листок, Ичивари взвесил на ладони дедовы записи, виновато покачал головой.

– Он все помнит и сделает новые, - утешил себя сын вождя.

Вернулся к столу, положил книгу на его середину, раскрыл, более не глядя на текст, написанный знакомым почерком. На ощупь он взял бутыль, сцедил из неё жидкий огонь на бумагу и столешницу, чувствуя себя злодеем похуже многих бледных. Он жжет книгу... Стиснув зубы, махиг бросил в гнусно пахнущую лужу несколько тряпок, сцедил вторую бутыль, допил безопасную воду со дна, нахмурился, пытаясь очередной раз понять: насколько он свободен от тяги к 'Живой воде'? Ведь дышать её парами - приятно, хоть и постыдно. В четвертой и пятой бутылях огня было очень много, их Ичивари целиком вылил на пол и расплескал на стены, не тратя сил на просьбы к асхи.

Алонзо смотрел на происходящее с ужасом - это отчетливо читалось в его темных глазах, особенно когда махиг подошел вплотную с последней бутылью и наклонил её над одеждой оптио, зажимая горлышко пальцем.

– Ты уже решил, гореть тебе или не гореть теперь, до смерти и суда Дарующего? Знаешь, если верить вашим Скрижалям, удел мученика высок и славен.

Ичивари резким движением выдрал салфетку и влил в рот оптио несколько глотков 'живой воды'. Тот судорожно захрипел, захлебываясь и вынужденно глотая, давясь от боли в сломанных ребрах. Нужного результата сын вождя добился: постепенно взгляд Алонзо стал более осмысленным.

– Иногда эта штука полезна, хорошо стирает из ощущений боль, - предположил сын вождя.
– Ну что, пора прощаться, лито. Ты убил Гуха?

– Нет.

– Все же я тебя уважаю, - задумчиво вздохнул Ичивари, ставя бутыль на стол и затыкая пробкой.
– Ты не стал просить и унижаться... Алонзо, ты хоть понимаешь сам, что не будешь ни единого дня счастлив на этом берегу? Ты лжешь себе, но я вижу, я уверен, любишь наш лес и уже не веришь в Дарующего так, как верил в юности. И тем более не веришь в орден... Ты еретик, Алонзо, за кормой остались твои ученики и твоя свобода, но бежать тебе, в отличие от меня, некуда... Я вижу в тебе отчаяние и слом. Мне жаль тебя. Джанори прав, иногда надо прощать врагов, только это бывает тоже - жестоко.

Ичивари вырвал из столешницы оба ножа, освобождая руки оптио, стянул их приготовленной заранее тканью, останавливая кровь и перетягивая раны, а затем связывая запястья поплотнее, но без грубости - и так у оптио нет сил сопротивляться, он еле дышит. Даже неловко снова забивать салфетку в рот Алонзо. Но - надо... Сын вождя отнес пленника к самой двери, подальше от залитого жидким огнем стола. Вернулся, закрепил в угол жесткого переплета дедовой книги короткую свечку, найденную у изголовья койки оптио. Зажег, кивнул Алонзо.

– Не знаю, сможешь ли ты поймать меня и успеешь ли ты убить меня на этом берегу, но ведь и я со своей стороны приложу ответные усилия при встрече... Так что лучше нам избирать разные тропы в лесу жизни.

Подхватив тюк с вещами, Ичивари прошел через каюту, забрался на кровать и открыл узкое оконце. Усмехнулся. Кажется, именно такое было и на том корабле, с которого Рёйм унес свою будущую жену, спасая от страшной участи...

Пролезть в щель окна оказалось непросто. Но Ичивари знал, что иного способа покинуть корабль нет - и это помогало лучше, чем самый скользкий жир на коже. Прихватив зубами тюк, он сполз по борту и упал в воду. Нырнул и плыл под поверхностью так долго, как только мог, стараясь не покидать следа корабля, где вода более мутная, взволнованная. Вынырнув, Ичивари увидел каравеллу довольно далеко, сделал несколько вздохов и снова нырнул, прилаживая тюк к поясу и выбирая направление к лодке рыбака.

Он выныривал еще несколько раз, все дальше от белого цветка раскрытых парусов, дышал вволю, позволяя себе отдохнуть и полюбоваться кораблем. Он слышал от деда: многим было жаль жечь эти 'большие лодки', их красота казалась загадочной и притягательной. А гибель в огне подобна мести, направленной против слабых и невиновных, ведь не корабли начали войну, её избрали люди...

– Да ломайте уже, - расстроился Ичивари, оттягивая очередное погружение.
– Погасить ведь не успеете. Ну что за люди! Запах дыма не могут разобрать... Банваса на вас нет! При таком запасе воды у него б пожары исключались, любые.

Словно в ответ на попреки, над водой разнесся резкий свист боцманской дудки. Забегали люди, маленькие, похожие на муравьев. Полетели в воду крошечные ведерки на веревках... Ичивари удовлетворенно кивнул, нырнул и усерднее заработал руками и ногами. Теперь за морем смотрят все, кто может. Капитан - в хорошую трубу с дорогим стеклом, моряк на мачте - в плохонькую, зато с изрядной высоты. И вдоль бортов тоже стоят, обшаривают воду, прощупывают взглядами... Только зря, асхи им сегодня не друг. Уколет глаз бликом, нарисует зеленые круги утомления, ослепит и запутает. Ичивари оглянулся последний раз, когда корабль стал лишь белой пушинкой у горизонта. Улыбнулся: справились с пожаром, хорошо... Никому из моряков он не желал зла.

Рыбак при виде руки, щупающей борт, подавился криком, а затем проявил боевитость и неразумность, за что Ичивари упрекнул его, отобрав весло и сердито растирая шишку на макушке.

– Ох, беда, мил человек, ты уж не серчай, я-то думал - хлаф на дно тянет, - покаялся пожилой тагорриец, щурясь и убеждаясь, что незнакомец, забравшийся в лодку, исполняет знак света точно и уверенно.
– Ну-ка еще побожись, что ты не хлаф! Кожей-то темен и глазом яростен...

– Ты смирного стукни по голове и глянь, как он заголосит, - буркнул Ичивари, смущенный тем, что изругал пожилого человека.
– Не хлаф я, клянусь золотой чашей. И про маму мою ты зря высказался. Если б я не успел разобрать твою седину, отправил бы в воду и вылавливать не стал.

Хозяин лодки, слегка сомневающийся, что это по-прежнему его лодка, поежился, внимательнее рассматривая нового знакомца. Ростом огромен, а ведь такие-то здоровяки, по слухам, состоят все до единого в личной охране герцога, подобных старательно высматривают во владениях их светлости де Брава еще мальцами. И покупают. Кто же откажется? Кормить прожорливое чадо не надо, плата щедрая, да и в податях немалое послабление. Детей охотно везут на смотр и еще гостинец с собой берут, норовя подкупить и умаслить придирчивого наемщика. А что на всю жизнь и по честному если, так почти что в рабство... ну и пусть: не особо оно и тягостное, дома спину гнуть от темна и до темна ничуть не легче. Рыбак подумал еще немного и решил для себя, что этот здоровяк чем-то провинился и сбежал из герцогского дворца. Потому и носит он чужие короткие штаны, а рубаху пытался натянуть, но ткань не выдержала, лопнула на груди... Да и весло отнял, не пойми как, будто само в руку прыгнуло. Опасный человек, бою обученный. Зыркает исподлобья, волосы длиннющие, видом дик...