Чтение онлайн

– Для чего напасли?
– ткнул костылем в рогожи Демидов.

За Никитой по пятам следовал вездесущий Щука; он угрюмо пробурчал:

– Бесхлебье донимает, господин. Народишко мрет, так мы в кули - и на погост. Сил наших нет...

Никита погладил поседевшую бороду, посмотрел вдаль:

– Так! Довоевались, сукины дети! Испороть бы тебя да Акинфия - за гордыню...

Старик вошел в литейную. В полутемном корпусе народ бродил тревожными тенями. Люди исхудали, обессилели, работа валилась из рук. Завидя хозяина, рабочие повеселели, поясно кланялись Никите. Хозяин покрикивал:

– Здорово, работнички! Что, натужно на бесхлебье-то?

– Натужно, - согласились литейщики, - до весны не дотянем, хозяин. Перемрем!

– Это еще как! Бог не выдаст - свинья не съест...

Демидов из литейной прошел в хоромы. В любимой стариком мрачной горенке поджидал отца Акинфий. Никита перешагнул порог, крикнул:

– Ну, натворил делов, горячая головушка?

Акинфий покорно потупил глаза:

– Натворил, батюшка, по своей гордыне.

– То-то, - удовлетворенно перевел дух Никита.
– На сей раз спущаю, а вдругорядь берегись! Со вдовства, знать, кровь горячишь. Женить надо! Эх, женить!
– Батька, постукивая костылем, прошел к креслу и, не скидывая дорожной шубы, сел.
– Так.
– Старик горестно отжал с бороды влагу.
– Так!

Сын отошел к окну и ожидал, что будет. Демидов опустил на грудь голову, думал. Время шло томительно, за окном падал густой мокрый снег; в ближних конюшнях звонко ржали кони.

Старик решительно встал и крикнул - по хоромам прокатился его зычный голос:

– Гей, холопы, впрягай свежих коней!

– Да что ты, батюшка! Утомился, да и годы не те. Куда понесет тебя? изумленно уставился в отца Акинфий.

Отец пожевал сухими губами, стукнул костылем:

– Еду к капитану Татищеву!

Он торопливо пошел из горницы, запахивая на ходу шубу. По каменному переходу шмыгали стряпухи, ахали:

– Знать, залютовал старик. Не перекусив, опять мчит. Не быть бы беде. О-ох!

– С погремухами да с бубенчиками!
– покрикивал с крыльца Никита. Он стоял, опершись на костыль, и властно поглядывал на ямщиков.
– Да коней впрячь лихих. Чтобы знали: едет сам хозяин - Демидов!

На крыльцо вышел Акинфий: поблескивая серыми глазами, он подступил к отцу:

– Батюшка, от нас до конторы капитанишки всех будет восемьдесят, а то поболе верст. Останься...

– Еду!
– решительно сказал старик.
– Еду, не перечь. Люди мрут, час не терпит. Эй, чертоломы, убрать из-под амбаров рогожи. Жить будем, робить будем!
– Демидов весело подмигнул черными глазами.

Щука торопил конюхов, а сам, поглядывая на хозяина, думал:

"Ну и бесище; ни дорога, ни сон, ни хворь - ничто не берет его!"

К расписным дугам подвязали говорливые погремки да бубенцы. Коней впрягли сильных, проворных. Никита покрепче запахнул шубу и завалился в сани.

– Шибчей гони, ямщики!
– крикнул он голосисто, весело.

Тройка вихрем вынесла сани из Невьянска; полетели мимо леса да увалы, из-под копыт сыпался снег, да в ушах свистел ветер.

В Уктусе над заводом от пылающих домен - зарево. Звездная ночь тиха, над замерзшим прудом разносился стук обжимного молота. В рабочем поселке лежала тьма; перебрехивались псы; только в заводской конторе светились огоньки.

Начальник горных заводов, несмотря на позднее время, все еще работал. Много раз просыпалась кривоглазая стряпуха, сползала с полатей, заглядывала в скважину. Капитан сидел, наклонившись над столом, и писал. В полуночной тишине поскрипывало перо; сальные свечи светили тускло. Повздыхав, стряпуха отходила от двери и снова забиралась на полати; донимал зимний сон...

Сквозь дрему бабе послышались заливчатые бубенчики. Женщина открыла глаза, прислушалась:

"Никак, начальство едет, а может, беси кружат, чать будет около полуночи, петуны пока не пели".

В эту пору на поселке закричали полуночные петухи, а звон бубенцов да погремух не проходил, нарастал и катился все ближе и ближе...

"Уж не к нам ли едут?" - встревожилась стряпуха, откинула шубу и проворно слезла с полатей.

Капитан распахнул дверь и со свечой в руке стоял на пороге. Прислушиваясь, он спросил служанку:

– Кто может быть в такую позднюю пору? Не лихие ли люди?

– Что ты, батюшка, - торопливо перекрестилась стряпуха.
– Пронеси и обереги нас, господи!

У дома захрапели кони, осадили, фыркнули; разом смолкли бубенцы.

– К нам, стряпуха.
– Капитан вышел на середину горницы.
– Иди, открывай! Наехали незваные гости...

– Леший принес их в такую пору.
– Стряпуха пугливо поглядела на дверь.
– Добрый человек день найдет!

Дверь с грохотом открылась; с клубами морозного воздуха в горницу ввалился незнакомый человек в заиндевелой волчьей шубе. У приезжего глаза - раскаленные угли. Он сгреб горстью ледяшки, намерзшие на бороде, и с хрустом бросил их под порог; крякнул:

– Так, приехали! Здравствуй, господин капитан. Не чаял, не гадал такого гостя, Василий Никитич, но что поделаешь: любо не любо, а принимай.

– Кто вы?
– уставился Татищев на гостя.

– Аль не догадываетесь?
– улыбнулся приезжий; сверкнули крепкие зубы.

Стряпуха пугливо разглядывала его.

Гость сбросил треух, обнажилась гладкая круглая лысина; он без Приглашения сбросил шубу, располагался словно дома.

– Так!
– опять крякнул гость и пошел на хозяина.
– Давай, Василий Никитич, облобызаемся.
– Он облапил капитана и крепко поцеловал его.

– Да кто же вы такой? Из Санкт-Питербурха?
– не мог прийти в себя хозяин.

Гость сощурил глаза:

– Далеконько хватили, господин. Я сосед ваш: Демидов Никита - вот кто!

Капитан недовольно подумал: "Ну и разбойник!"

В сенях кто-то протопал промерзшими валенками, дверь опять распахнулась; вошел кривоногий демидовский холоп Щука. В руках он держал расписной ларец.

– Неси в горенку!
– распорядился Никита.
– Я по делу к тебе, Василий Никитич; сынок Акинфка по молодости да по глупости бед без меня натворил тут!

Высоко подняв свечу, Татищев провел Демидова в кабинет. Следом за ними вошел холоп и поставил ларец на стол.

Стряпуха недовольно покачала головой: обтаявшие пимы Щуки оставляли на полу мокрый след.

– Извините, у меня тесно.
– Хозяин поставил свечу на стол и пригласил сухо: - Прошу садиться.

Демидов оглядел хозяйскую горенку.

– Да, незавидно живете... Ты, Щука, скройся!
– приказал он холопу.

В комнате остались двое: хозяин да гость. Татищев выжидательно смотрел на гостя. Демидов молча смотрел в землю: собирал мысли. После длительного раздумья прервал молчание: