Чтение онлайн

1 августа Беэр получил указ прибыть с серебром в Екатеринбург. Выставив на рудниках караулы и захватив с собой выплавленный драгоценный металл (серебра к тому времени удалось извлечь 26 пудов), он отправился на Урал [721] .

Как удачно все начиналось! Открытие и опытная добыча Демидовым серебра в укор ему поставлены не были, напротив, он получил невиданную прежде льготу. Беэровской комиссии он не опасался, та решала вопросы, касавшиеся его только косвенно, — определялась с перспективой независимой казенной добычи. Обнаружение золота ситуацию осложнило. Учитывая, что прежние обязательства были даны императрицей до того, как стало о нем известно, решение можно было, не теряя лица, и переиграть. Сколько усилий и средств потребует строительство на Алтае казенного завода, было пока неизвестно. Возник соблазн взять уже построенное и налаженное — демидовское. Мы не утверждаем, что подобный план уже созрел, утверждаем, что Акинфий не мог не опасаться такого развития событий. Некоторые действия Беэра (запрет на эксплуатацию змеиногорских рудников) опасения подтверждали. Неопределенность с возможностью дальнейшей добычи серебра и, шире, с судьбой Колывано-Воскресенского завода (какой от него прок без рудников?), несомненно, весьма тяготила заводчика в последние месяцы его жизни.

Пройдет время, и императрица Елизавета Петровна в память о великом обогащении казны «от первого сребра, что недро ей земное открыло» ( М.В. Ломоносов) решит создать из него новую раку для мощей небесного покровителя Северной столицы великого князя Александра Невского. Деятельное участие в реализации этого затянувшегося на многие годы проекта приняли упоминавшиеся в этой истории барон Иван Антонович Черкасов и руководивший тогда Петербургским монетным двором советник Монетной канцелярии Иван Андреевич (урожденный Иоганн Вильгельм) Шлаттер — тот самый, который очень давно, еще в середине 1720-х годов, первым обнаружил следы серебра в алтайской руде. Рака предназначалась для Александро-Невской лавры и, созданная, длительное время там и находилась. Сейчас этот великолепный по художественным достоинствам, во многом уникальный образец русского декоративно-прикладного искусства и одновременно памятник выдающихся событий истории открытия и освоения рудных богатств России представлен в экспозиции Государственного Эрмитажа.

«Как прикинешь, — восклицал Павел Бажов, — что сделал этот человек за 43 года своей жизни на Урале без телефона, без машинистки, без почты и железных дорог!..» Как прикинешь, что сделал он на Алтае…

24 июля 1744 года был дан именной указ о «содержании» Акинфия Демидова в «протекции и защищении», 2 августа аналогичный по содержанию послан из Сената в Берг-коллегию [722] . Три дня спустя после первого, основного указа Елизавета Петровна отправилась в Киев, куда днем раньше уже выехали великий князь Петр Федорович и нареченная его невеста Екатерина Алексеевна со своей матерью [723] . Через два дня после второго указа императрица прибыла в Тулу.

Где был в это время Акинфий? «…Я от сибирских моих заводов отлучился давно и ныне обретаюсь в Москве и в Туле для моих необходимых нужд», — сообщал он в одном из июльских своих писем [724] . Именно так: не только в Москве (где с января этого года пребывала императрица), но и в Туле. Он готовил тульский свой дом к приему самых почетных гостей, которых только мог представить: императрицы и наследника престола. Обратим внимание на то обстоятельство, что обычная дорога от Москвы на Киев пролегала в стороне от Тулы: шла на Белев. Можно не сомневаться, что посещение императрицей и ее свитой Тулы произошло исключительно благодаря усиленным хлопотам Акинфия Демидова. Знакомство с Тулой если и входило в намерения Елизаветы, к целям самостоятельно значимым не принадлежало. Она ехала в гости к Демидову.

Мы еще приведем описание роскошного дома Ахинфия в Оружейной слободе, построенного в непростые для него годы Следствия о партикулярных заводах. Нет сомнения, что он любил этот дом. Его поистине царская роскошь была вызовом невзгодам, которые на него в то время обрушились. После — стала мемориалом железной его несгибаемости, зримым воплощением победы, благодаря этой стойкости одержанной. Только вот некому было в Туле всё это оценить. Теперь достойное (самое достойное в государстве) лицо появилось, а с ним — много других лиц, тоже в своем роде достойных. И скрывать ничего не нужно было — напротив. «В этом-то огромном доме, — писал сохранивший для нас представление о его облике И.Ф. Афремов, — Акинфий Никитич Демидов, в вожделенные для Тулы дни 4 и 5 августа 1744 года имел счастие угощать августейшую гостью и благодетельницу свою — императрицу Елисавету Петровну с наследником престола Петром Феодоровичем, нареченною невестою его, Екатериною Алексеевною, и матерью ее, принцессою Ангальт-Цербскою (теткою наследника), шествовавших из Москвы на богомолье в Киев и потом в сентябре месяце на обратном пути» [725] .

Императрица вернулась в Москву 1 октября 1744 года [726] , вскоре двор стал готовиться к возвращению в Петербург. Жизнь входила в обычную колею. Великие перспективы требовали ежедневной великой работы.

Более месяца (август — сентябрь) продолжавшееся пребывание Акинфия в Туле не могло не сопровождаться контактами с родственниками. Возникший вскоре рецидив старого между ними спора, новые и острые в нем реплики — возможное следствие чего-то сказанного между ними в напряженные дни этого уходящего лета.

Акинфий, передав в 1730 году Верхотулицкий завод Даниловым в пользование «бес письменного виду», 14 лет спустя напомнил, кто его истинный хозяин. Его действия спровоцировала попытка Акулины Даниловой закрепить завод в родовой собственности, передав его единственной дочери Прасковье, состоявшей в замужестве за московским купцом Петром Струговщиковым [727] . В записи духовной, состоявшейся в Московской крепостной конторе 13 ноября 1744 года, внучка Никиты Демидова завещала ей оба свои завода (на Тулице и Рыс-не) с принадлежавшими к ним землями, угодьями и крестьянами, доставшийся от отца двор со строением в Туле, движимое имущество — в общем, всё, «ничего не оставляя» [728] .

Помимо Верхотулицкого завода, юридическим владельцем которого оставался Акинфий, из его собственности уплывала земля в Тульском уезде (что-то подсказывает нам, что подлинник украденной у вдовы купчей на землю он по-прежнему хранил в личном архиве). Можно не сомневаться, что пожилой заводчик был возмущен попыткой провернуть операцию с его имуществом у него за спиной. И это после его широкого жеста четырнадцатилетней давности, на память о котором он вправе был рассчитывать! Самой мягкой реакцией было потрепать нервы неблагодарной племяннице. Тремя годами раньше ее хозяйство приросло Сементиновским молотовым заводом в Алексинском уезде, устранившим в ее хозяйстве дисбаланс между производством чугуна и его переделом. Почему бы владельческие претензии предъявить не на один Верхотулицкий, но еще и на новый завод?

16 ноября Акинфий Никитич опротестовал завещание Даниловой. В доношении, поданном в Юстиц-коллегию, он заявил, что она к имуществу Григория отношения не имеет, поскольку еще при жизни отца была отдана замуж «с награждением». Уже этого, по мнению Акинфия, было достаточно, чтобы признать его единственным законным наследником брата. Кроме того, еще при жизни отца и матери он был учинен во всех движимых и недвижимых имениях «по первенству». Последнее, по его мнению, позволяло претендовать и на Сементиновский завод, построенный Акулиной и ее мужем самостоятельно, но на земле, купленной Григорием. Такая аргументация железной не выглядела, но в данном случае Акинфию была важна, вероятно, не столько обоснованность, сколько масштабность претензии. Духовную Акулины он потребовал к совершению запретить.

Спустя полторы недели Акинфий снова обратился в Юстиц-коллегию. Аргументы подкрепил документом — копией старой, от 31 мая 1729 года, сделочной записи, фиксировавшей права и обязательства участников четырехстороннего договора — А.Н. Демидова, вдовы Григория и двух его дочерей. Напомним, что в ней за пять тысяч отступного «железные заводы, которые на купленной вотчинной земли… камисара Никиты Демидовича построены», и всё на них находящееся вдова и младшая дочь «поступились… по наследству той помянутой земли ему, Акинфию Никитичю, и наследникам ево в вечное владение». К Акулине переходило остальное, исключая носильное женское платье [729] .

Документ, за который в казну было заплачено 670 рублей пошлины, был миной замедленного действия. На нем не было рукоприкладств Акинфия, Акулины и их представителей. Не исключено, что на момент совершения записи вопрос о разделе имущества Григория между Акинфием и Анной не был согласован окончательно. Возможно, решение этого вопроса (в варианте, близком сделочной записи) предполагалось зафиксировать особым двусторонним документом, который и поставил бы окончательную точку.

Но поставлена она не была. Впоследствии это дало Акулине основание заявить (в обращении к Юстиц-коллегии, поданном в декабре 1744 года), что та запись на ее имение Акинфию «к получению онаго не следует», поскольку она ему «отеческого… наследственного имения… никогда не токмо писменно, но и словесно не поступалась». Объяснила почему: «…из-за данной от него отцу моему вышепомянутому с неустойкою записи». Предъявив эту старую, от 10 февраля 1726 года, запись, Акулина просила, несмотря на протест, ее духовную все-таки «совершить», а в случае, если коллегия «того собою учинить не может», — передать дело на рассмотрение Сената [730] .