Чтение онлайн

После смерти отца к привычной заводской работе Акинфия добавилась и та, что прежде брал на себя Никита. Теперь он не только менеджер высшего звена, но еще и маркетолог, еще и «связи с общественностью». Акинфий становится более публичным и более… политичным, что ли, — в том смысле, что вынужден работать еще и с представителями высшей власти. Как следствие, немалую часть времени проводит вне Урала. Добавим к этому вынужденные, подчас принудительные, задержки в столицах и Туле в связи со Следствием о заводах в середине 1730-х годов. В этот период обжитое гнездо на Невьянском заводе уже не исчерпывает образ дома в его сознании. Теперь его дом — «не дом и не улица». Во многих городах появляются принадлежащие ему дворы, на них — «хоромы», которым достается частичка нового, совокупного представления о доме.

В 1715 году Никита Демидов получил освобождение от постоя войск для двух своих дворов — московского и тульского. Скорее всего, уже в это время его городская недвижимость ими не исчерпывалась. При Акинфий дворов не просто больше — их много. В 1732—1733 годах от постоя освобождены его дворы в восемнадцати (!) городах — Москве, Туле, Риге, Новгороде, Твери, Ярославле, Нижнем, Арзамасе, Казани, Царицыне, Саратове, Чебоксарах, Лаишеве, Кунгуре, Соликамске, Верхотурье, Тобольске и в Ирбитской слободе. Большинство из них обслуживало водный путь, по которому доставлялось демидовское железо, остальные стояли в торговых центрах или были связаны с крупными демидовскими вотчинами. Но этот список тоже не полон. Еще в 1726 году, в апреле, Акинфий купил у графа П. Апраксина дом в Петербурге, на Васильевском острове, — каменные палаты 26 саженей в длину, 20 в ширину. Их приобретение обошлось ему в десять тысяч рублей [742] .

Составляя в марте 1743 года свое завещание, Акинфий отметил в нем «каменные и деревянные дворы в Санкт-Петербурге, в Москве, в Туле и в других городех». Отдельно упомянул четыре двора, определенные им в предстоящем разделе Прокофию и Григорию: первому — «в Москве, в Нижних Садовниках, двор каменной, купленной бывшего купца Федора Подсевалщикова у жены ево, которой двор бывал московскаго ж купца Щученкова», второму — «в Ярославле купленной мой двор, что называется "Под зеленью", да другой мой вотчинной двор же, на котором имеются каменныя мои анбары для складки соли, да в Казане двор же в приходе церкви святых Ярославских чюдотворцев, которой куплен у тулскаго купца Стефана Сопелникова» [743] .

Состояние, в котором со смертью Акинфия остановилось его домособирательство в городах империи, рисуют описи имущества, известные из дел по разделу наследства.

В «Расписании» (программе) раздела упомянуты 24 двора, все с каменными или деревянными постройками. Каменных домов восемь. Два в Москве: один на Балчуге, другой «называемой "Горской"». Еще два каменных в Петербурге: на Васильевском острове и на Фонтанке, в приходе церкви Симеона Богоприимца и пророчицы Анны. В Казани и Ярославле Демидову принадлежали по три двора, по два — в Твери, Нижнем и на Кунгуре, по одному — в Тобольске, Таре, Екатеринбурге, Серпухове, Костроме, Чебоксарах, Тюмени и на Ягошихинском заводе (нынешняя Пермь). Кроме столичных, каменными были немногие — по одному в Казани, Нижнем, Серпухове и Ярославле [744] . Замечаем, что, хотя некоторые дворы, известные по прежнему их списку, из него выпали, по сравнению с положением на 1733 год он прирос: появились дворы в Екатеринбурге, Серпухове, Костроме, Таре, Тюмени и на Ягошихинском заводе. В то же время в «Расписании» не упомянуты хозяйские дома при заводах (кроме Ягошихинского), а ведь при некоторых они несомненно существовали [745] . Кроме того, ни в Акинфиевом, ни в принадлежавших его сыновьям планах раздела имущества не отмечены также имевшиеся у него дома в Туле: в Оружейной слободе и при его заводе, первый каменный, каким в начале 1740-х был другой — неизвестно [746] . С ними общее число домов, оставшихся после Акинфия, увеличивается.

Тульский дом в слободе в сколько-нибудь близком первоначальному виде до нас не дошел (пострадал от пожара в 1779 году, после чего был частично разобран, частично перестроен). К сожалению, современных Акинфию документов, которые бы позволили представить облик и убранство дома, не выявлено. Приведем описание, заимствованное из неоднократно вспоминавшейся нами книги тульского историка-краеведа XIX века Ивана Афремова. Живший в Туле и служивший в кадетском корпусе, расположенном в соседнем от демидовского дома квартале, он, несомненно, застал остатки прежде величественной постройки не в столь удручающем состоянии, какое она имеет сейчас. Слышал и рассказы стариков (в своей книге он подчас ссылается на местные предания). Во всяком случае, в его рассказе, который сейчас приведем, присутствует доля, возможно немалая, правды. Итак, слово Афремову.

«…Акинфий Никитичрешительно изменил свой образ жизни и стал жить вельможею; начал тем, что на отцовском и дедовском месте выстроил огромный каменный дом в три этажа (1730—1734 гг.), который, выключая подземных коридоров, подвалов и кладовых, имел 7 сажень высоты и 30 сажень длины (15,1 и 64,8 метра. — И. Ю.).Дом этот, соответственно колоссальному богатству хозяина, был отделан с дворцовою роскошью, где, как говорится, золото и серебро столы ломило; картины итальянской и фламандской школы украшали штофом и бархатом обитые стены [747] , обставленные богатыми зеркалами и немецкою мебелью; там дивные растения Флоры и Помоны украшали окна и всходы лестниц, златопернатые заморские птицы красовались в золотых и серебряных клетках; всех родов обезьяны и множество других редкостей удивляли посетителей. Тула в первый и, конечно, в последний раз видела у себя такую редкую чудес палату!»

Эти восторги могут показаться заимствованными из волшебной сказки — чем не представший взору Людмилы дворец волшебника Черномора? Но в том, что таким мог быть и реальный дом, убеждаемся, заглянув в опись имущества покойного Акинфия, где только запонок алмазных числилось 85, а алмазных и иных разных перстней — 52. Впрочем, о перстнях Афремов не упоминает. Что ж, вот мелькнувшие в его описании картины — по описи, их от Акинфия осталось 173. [749]

Пожалуй, самыми памятными событиями в истории демидовского дома-дворца оказались упомянутые посещения его императрицей Елизаветой Петровной, наследником престола Петром Федоровичем, будущим императором, и его невестой Екатериной Алексеевной, тоже в грядущем императрицей. Они случились, когда жить Акинфию оставалось меньше года.

Этажами, поднимавшимися над уровнем земли, пространство дома не исчерпывалось. Афремов: «Под всем домом этим устроенные подземные коридоры и кладовые с железными дверями, конечно, имели назначение к складке здесь железа и меди, привозимых в Тулу с многих заводов Акинфия Никитича».В самом конце XVIII века угловая часть уцелевшего демидовского дома была продана в казну и перестроена. «Разрушенные подземелья под домом этим долго служили предметом нелепых рассказов между оружейниками, где искатели кладов по ночам часто осаждали железные запоры и двери недоступных демидовских подземных кладовых, и рассказам о ночных подвигах этих несть числа» [750] . А в одном из сохранившихся фольклорных рассказов о демидовском доме (публикация 1880 года) присутствуют совсем уж сказочные детали: дувший из подземного хода сильный ветер, не пускавший в него любопытных, и духи, явившиеся, когда туда попытались проникнуть с крестным ходом [751] .

Автор книги в начале 90-х годов прошедшего века сам неоднократно слышал от коренных жителей тульского Заречья рассказы о подземных ходах, якобы соединявших связанные с Демидовыми здешние постройки. Что уж говорить о веке позапрошлом, когда эти подземелья — подвалы полуразрушенного дома — действительно существовали и были, возможно, в принципе доступны.

Другой тульский каменный демидовский дом находился на заводе. Когда он был построен — неизвестно, косвенные данные склоняют к предположению, что он моложе дома в слободе. Его изображения также не найдены, но известно о нем больше, чем о слободском. Сохранились поэтажные его планы, а также перечни материалов, заготовленных при его разборке (она произошла в 1779 году). Этого, конечно, недостаточно, чтобы представить облик дома и его интерьеры во всей полноте, но кое-что, причем абсолютно достоверное, сказать о нем можно.

Фасад изображенного на планах жилого дома ориентирован вдоль берега реки Упы, нынешнее русло которой находилось от него примерно в 650 метрах к югу.

В доме два этажа: верхний, господский, и нижний, где располагались «люцкие покои». На верхнем по 14 окон на южном и северном фасадах, по пять на западном и восточном, на нижнем этаже их было меньше. По центру северного фасада находилось крыльцо (под ним две «полатки»), по центру южного — балкон.

Поднявшись на второй этаж, посетитель попадал в сени с выгороженными в них тремя чуланами. Дверь, расположенная напротив входа, вела в зал, самую большую комнату на этаже. Двери слева и справа — в прихожие левой и правой половин. Каждая имела по пять комнат. В правой — две спальни, две «передспальни» и кладовая. Спальни были устроены в угловых комнатах, имели одна четыре, другая шесть окон. Дверь из левой прихожей вела в просторную столовую, занимавшую на втором этаже северо-восточную угловую комнату. Особую зону образовывали еще три помещения в этой части здания: передняя, детская и спальня. В обеих (левой и правой) его половинах находились симметрично расположенные кладовые. В каждой из комнат, исключая кладовые, стояла печь. Спальня в юго-западном и детская в юго-восточном углах имели пристроенные снаружи к боковым фасадам комнатки «нужников», еще один, внутренний, был выгорожен в сенях.

Сохранилось описание дома, выполненное при его продаже в казну в 1779 году. От времени, когда в нем жили, осталось немногое, но кое-что любопытное все же мелькает. Приведем в качестве примера описание зала, находившегося по центру второго этажа: «Зал з железными связми, со входу во оной на правой руке кафелная печь на чюгунных столбиках, под печью выслан пол чюгуном, ачаг для третья чаю кирпичной, два окна, в каждой по одной окончины, железныя затворы на заднее крыльцо, двое дверей створчетых, изнутря деревянные, [с] стеклами, снаружи железные, на крыльце решетка чюгунная, на выходе створчетые двери, обиты сукном зеленным, которое уже ветхо, с медным нутреным замком». Сукном или парусиной были обиты многие двери; чаще всего они были зелеными, но присутствовали и более «веселые» цвета (в описании второго этажа: «…в нужник двери обиты обоем порусинным голубаго, желтаго и белаго цвета»). Ткань использовалась не только для обивки дверей («…небольшее число во оном же покое под сводом обита обоем кругом порусинным с синими и желтыми травами»). В интерьере изобилие металла — кажется, всё, что можно из него сделать, именно из него и сделано. Особенно богаты им вспомогательные помещения: «…кладовая с сводами, в ней два окна глуховых, в одном изнутря затворы железныя, в другом, как изнутря, так и ис покою ж затворы железныя ж, пол выслан чюгуном, на пороге доска чюгунная, двери створчетыя, железныя, как изнутря, так и ис покою, с ну-треными железными замками и с крюком железным» [752] .