Чтение онлайн

Примечание: Для каждой страны приведено соотношение данных более позднего года к более раннему, принятых за 100 %. Брачная рождаемость — усредненный показатель, не зависящий от возраста и гражданского состояния.

Источник: Coale A. J., Cotts Watkins S. (под ред.), The Decline of Fertility in Europe, Princeton University Press, Princeton, 1986.

На рисунке 6.1 наглядно представлены данные таблицы 6.6, в частности распределение более 700 субнациональных европейских регионов (провинций, департаментов, округов) по предполагаемой дате начала «необратимого» сокращения рождаемости: за таковую дату условно принят момент, когда наблюдается снижение на 10 % относительно предыдущего периода стабильности и не происходит дальнейшего подъема. Если применить этот критерий к национальным образованиям, то самая ранняя дата начала контроля будет относиться к Франции (1827 г.), а самая поздняя — к Ирландии и России (1922 г.); во всех прочих странах этот момент наступает после 1880 г. На менее обобщенном уровне рисунок 6.1 представляет два ряда данных: в левой части оказываются французские департаменты, явно опередившее всю Европу: там эта дата пришлась на период 1780–1850 гг.; в правой представлена основная часть континента. В 60 % случаев рождаемость начинает снижаться между 1890 и 1920 гг.; десятилетие с наибольшей плотностью значений — 1900-е гг. Но встречаются регионы, где снижение начинается лишь в 40-е гг. XX века.

География снижения рождаемости свидетельствует о том, что процесс начинается во Франции и распространяется на самые развитые регионы Европы, включая Каталонию, Пьемонт, Лигурию и Тоскану — на юге — и Англию, Бельгию, Германию, частично Скандинавию — в центре и на севере. Периферийные области (средиземноморские: Южная Италия, значительная часть Испании; атлантические: Португалия и Ирландия; Балканы; Россия), а также зоны, расположенные в центре, но с традиционной культурой (население альпийских районов) остаются на более или менее длительный период оплотами высокой рождаемости, постепенно включаясь в общий процесс в течение XX столетия.

Источник: Coale A. J., Cotts Watkins S. (под ред.), The Decline of Fertility in Europe, Princeton University Press, Princeton, 1986.

При описании данного процесса возникает два соображения. Первое — что, как и следовало ожидать, рождаемость в городах снижается раньше и быстрее, чем в сельской местности. Например, в Италии брачная рождаемость в больших городах с населением более 100 тыс. жителей в 1871 г. была на 15 % ниже, чем в маленьких городах с населением менее 30 тыс. жителей, по преимуществу вполне деревенских; в период 1871–1901 гг. рождаемость в первых снизилась на 16 %, а во вторых — на 5 %, что еще больше увеличило разрыв. Это утверждение, применимое во второй половине XIX в. к большей части Европы, требует, однако, осторожного к себе отношения — как из-за специфической структуры городов, так и из-за тесной их связи с сельской местностью: это затрудняет интерпретацию данных, особенно относящихся к этапу интенсивной урбанизации. В городах высока доля групп населения, для которых брак и воспроизводство недоступны (военные, священники, обитатели богоугодных заведений, прислуга); высока также и доля вновь прибывших, которые оставили семью на родине; высока, особенно во Франции, доля жителей, поручающих своих детей деревенским кормилицам (матери, прерывая кормление грудью, при отсутствии противозачаточных мер укорачивают тем самым интервал между родами); часто нарушается традиционный сценарий отношений между полами. Все эти факторы влияют на статистические данные и создают трудности при интерпретации. И все же представляется, что в XIX в. контроль над рождаемостью в городах начался раньше и набирал силу быстрее. В этом случае наблюдается особенность, характерная только для Франции: добровольный контроль над рождаемостью уже встречался в городах в первой половине XVIII в. (это совершенно точно отмечено в Руане), но на первом этапе он едва оказался способен уравновесить последствия передачи новорожденных деревенским кормилицам (этот обычай, позволяющий матерям сокращать период кормления грудью, увеличивал фактическое деторождение). Второе соображение заключается в том, что снижение рождаемости сначала наблюдается в более высоких (по знатности, профессии или образованию) общественных классах и распространяется на другие слои через немалый промежуток времени.

Эта французская особенность служила и продолжает служить предметом дискуссий и исследований: не остается сомнений в том, что французские пары, как в городах, так и в сельской местности, прибегают к ограничению рождений гораздо раньше — на полвека, а то и на век — чем пары в остальных странах Европы; и что Англия с ее развитой промышленностью и высокой урбанизацией открывает для себя контроль над рождениями с огромным запозданием по сравнению с сельскохозяйственной Францией. Французская революция совпадает с моментом, когда это движение стремительно набирает силу; к тому же снижение рождаемости без особых задержек следует за изменениями смертности и параллельно им. Объяснить эти факты можно двояко, причем обе версии не исключают друг друга. Первая опирается преимущественно на особенности культуры и ставит во главу угла широко распространившееся влияние революционной идеологии, решительный отказ от религиозных и нравственных догм, а также от религиозных практик, коллективных и индивидуальных. Все это могло привести к коренным переменам там, где они уже намечались, и создать новые модели поведения там, где их еще не было, при поддержке растущей мобильности, новых социальных контактов, унифицирующего опыта революционных и императорских армий. Конечно, не все может быть приписано революции: снижение рождаемости уже отмечалось в Нормандии и в Вексене в десятилетия, предшествовавшие 1789 г., но широкомасштабные, глубокие перемены в культуре и в поведении не происходят за один день. Второе объяснение опирается скорее на экономику, нежели на общество или культуру. Франция долго оставалась сельскохозяйственной страной и не могла бы выдержать демографической нагрузки, появившейся со снижением смертности, не прибегая, например, к такой мере, как чрезмерное дробление земельных владений. С другой стороны, нивелирование роли брачности путем повышения брачного возраста и увеличения безбрачия достигло предела уже при традиционном типе воспроизводства и не могло бы препятствовать дальнейшему демографическому приросту. «Можно, следовательно, предположить, что, вообще говоря, принятие противозачаточных мер позволяло сократить ожидание свадьбы, нестерпимо длительное в рамках традиционного уклада сельской жизни», — замечает Барде, добавляя, что сокращение числа рождений в период с 1790 по 1850 г. «представляло собой не демографический переход во всей его полноте, а продолжение иными средствами прежнего аграрного мальтузианства». В то время как в Англии индустриальное общество создавало новые «ниши» в виде городов и новых видов деятельности, где находили себе место как выходцы из деревень, так и излишки населения, образовавшиеся в результате снижения смертности, а кроме того, широко открывало такой путь, как эмиграция, во Франции продолжали существовать традиционные экономические структуры, а эмиграция оставалась довольно незначительной. Поэтому система вынуждена была приспосабливаться, принимая контроль над рождаемостью, чему способствовало и ослабление моральных и религиозных догм, вызванное революцией. Таким образом, культурная составляющая входит в экономическую парадигму, позволяя объяснить, почему среди сельского населения других стран, структурированного так же, как французское, контроль над рождениями появился гораздо позже.

Особенности развития Франции — не единственное препятствие для сторонников данной парадигмы демографического перехода. Карта развития Западной Европы лишь в общих чертах совпадает с картой снижения рождаемости, и противоречивый случай Франции — Англии не уникальное исключение. Ломбардия и Страна Басков — самые развитые области Италии и Испании — не были первыми в контроле над рождаемостью; в Португалии более развитый север начнет контролировать рождаемость гораздо позже отсталого юга; в Венгрии, где три четверти трудоспособного населения были заняты в сельском хозяйстве, дата начала снижения рождаемости — 1890 г. — совпадает с аналогичной датой в Германии, на тот момент уже сильно индустриализированной. Цепочку доводов и контрдоводов можно продолжать и дальше без особого результата. Построить убедительную модель этого процесса со множеством переменных невозможно: во-первых, значения этих переменных трудно определить, а во-вторых, объяснять с их помощью придется не только изменения рождаемости, но и весь сложный процесс демографического перехода, включающий в себя другие демографические переменные.

Следует, наверное, заметить в заключение, что к началу XIX в. снижение смертности из-за следующего за ним ускорения прироста почти повсеместно сделало невозможным поддержание традиционных показателей рождаемости. Ограничивающие возможности брачности к тому времени исчерпали себя; эмиграция сдерживалась способностью принимающих стран абсорбировать излишки населения; таким образом, контроль за числом рождений был единственным барьером для демографической экспансии. Процесс уменьшения числа рождений во многом следовал географии и градиентам развития экономики и снижения смертности, но с многочисленными исключениями и отклонениями, которые можно объяснить культурой и традициями, религией и установлениями, случайностями и закономерностями, которые поддаются анализу лишь на более конкретных уровнях исследования.

Какой была бы Европа без Америки, а Америка без Европы? Такой вопрос, разумеется, не вправе ставить перед собой ученый, но искушение очень велико: настолько важной была трансмиграция, на протяжении XIX в. связывавшая эти два континента. Мы уже говорили о том, что до начала XIX в. эмиграция за океан была незначительной в абсолютных величинах. Однако она имела серьезное демографическое значение (ее политическое и социальное значение очевидно) еще и потому, что представляла собой немаловажный выход для некоторых народонаселений (Британских островов, Пиренейского полуострова), — благодаря «эффекту основателя» и в силу того, что она создала базы для приема последующих эмиграционных потоков, основанные на общности языка, сходстве культуры, аналогиях в семейных и общественных структурах.

В XIX в., особенно после 1840 г., эмиграция из Европы приобретает массовый характер. Подсчитано, что с 1840 по 1932 г. за океан отправились 18 млн чел. из Великобритании и Ирландии, 11,1 млн чел. из Италии, 6,5 млн чел. из Испании и Португалии, 5,2 млн чел. из Австро-Венгрии, 4,9 млн чел. из Германии, 2,9 млн чел. из Польши и России, 2,1 млн чел. из Швеции и Норвегии, если указывать только крупнейшие пункты отправления. Этот поток эмигрантов — навстречу ему, разумеется, течет встречный поток возвращающихся — направляется в Соединенные Штаты (34,2 млн чел.), Аргентину и Уругвай (7,1 млн чел.), Канаду (5,2 млн чел.), Бразилию (4,4 млн чел.), Австралию и Новую Зеландию (3,5 млн чел.), на Кубу (0,9 млн чел.), если указывать только самые значительные пункты прибытия. За первые 15 лет XX века поток эмиграции из Европы превысил 3 ‰ в год, что составляло почти треть естественного прироста. Как показано на рисунке 6.2, эмиграция достигает максимума в первой половине века. Первая мировая война и последовавшее за ней ограничение иммиграции, введенное в Соединенных Штатах, куда направлялись основные потоки, сильно уменьшают ее масштабы. Та же самая эмиграция в Северную Америку, приблизительно втрое превышающая выезд в другие части континента, в последние два десятилетия века меняет состав: если прежде в ней преобладали люди британского, германского и скандинавского происхождения, то теперь начинают преобладать выходцы из средиземноморских стран во главе с Италией, а также из Восточной Европы и с Балкан. Эта «новая» эмиграция дальше отстоит — и географически, и культурно — от «старого» потока: возможно, такая перемена состава вместе с изменившимися требованиями рынка и характеристиками американского общества и вызвали к жизни законодательные меры 1920-х гг.

Источник: Ferenczi I., Wilcox W. F., International migrations. 2 voll., NBER, New York, 1929–1931, vol. I, pp. 230–231.

Но вернемся к нашей попытке описать зарождение и развитие великой эмиграции. В ее основе, как и в основе всех явлений подобного рода, лежит формирование предложения потенциальных мигрантов на континенте, богатом человеческими ресурсами, но не имеющем достаточных материальных средств (вспомним недостаток земли) и спроса со стороны континента, где человеческих ресурсов мало, а материальных средств много. Попытаемся понять, как это происходило, сосредоточившись на аспекте предложения и в очередной раз пожертвовав анализом ради синтеза и объяснениями на микроуровне ради определения механизмов макроявлений. Здесь следует обратить внимание на три основных элемента: первый — это чисто демографический фактор: ускорение прироста трудоспособного населения. Второй фактор состоит в увеличении производительности сельского хозяйства и образовании излишков рабочей силы. Третий касается спроса на труд со стороны индустриального и городского сектора.

Об ускорении прироста мы уже говорили; естественный прирост намного превышает 15 ‰ в некоторых странах Европы (Соединенное Королевство, Германия) и повсеместно заметно увеличивается по отношению к традиционному типу воспроизводства. На протяжении всего XIX в. средние значения данного ускорения возрастают в сельской местности, где рождаемость остается довольно высокой и ограничение рождений отстает от снижения смертности. Связь между естественным приростом (разницей между рождениями и смертями) и течением миграционного потока, запаздывающим на 25 лет (средний возраст эмигранта), довольно тесная: функция эмиграции состоит в облегчении демографической нагрузки, выражающейся в притоке на рынок новых, более многочисленных отрядов рабочей силы. Значимость для эмиграции различий в естественном приросте как по периодам, так и по странам подтверждают экономико-математические исследования, в которых вводятся и другие переменные величины, например различия в заработной плате между странами отправления и странами прибытия. Прекрасная иллюстрация результатов демографической нагрузки приведена у Джонсона: «Знаменательный случай представляет собой Рум, один из Гебридских островов. Владелец острова в 1825 г. обнаружил, что сумма невыплаченной ренты достигла 300 фунтов стерлингов. Посетив остров, он убедился, что его обитатели не могут расплатиться не из-за отсутствия предприимчивости, но из-за перенаселенности, которая мешает им достойно зарабатывать на жизнь. Поняв, что положение не улучшится, он простил все долги, разделил между жителями 600 фунтов стерлингов, снабдил их скотом и оплатил им проезд до Канады. Впоследствии стало известно, что этот владелец вновь заселил остров, но уже не так плотно, и получал ренту 800 фунтов стерлингов в год». Этот случай — который нельзя назвать общим по причине особой предусмотрительности владельца и потому, что речь идет о крайнем севере Европы, — похож на мальтузианскую притчу, но сходные механизмы работали во многих зонах континента.