Чтение онлайн

В актах о смерти не фиксируются данные, характеризующие образовательный и социально-профессиональный статус умерших, что существенно затрудняет анализ социальной дифференциации смертности в современной России. Тем не менее, данные, полученные на основе различных источников: текущей регистрации естественного движения населения, «микропереписи» населения России 1994 г., других выборочных обследований – дают аналогичную картину. [416] Продолжительность жизни в группах населения с высоким образовательным уровнем населения и высоким профессиональным статусом оказывается значительно выше, чем в группах населения с низкими значениями образовательных и социально-профессиональных характеристик. Так, в 1998 г. ожидаемая продолжительность жизни тридцатилетних составляла: мужчины с высшим образованием – 44,50 года, незаконченным высшим и средним – 35,23 года, неполным средним и ниже – 31,42 года; женщины, соответственно, 53,10, 47,58 и 42,89 года. [417]

Международные сравнения неравенства перед лицом смерти затруднены из-за отсутствия необходимых данных. Можно, тем не менее предположить, что большее неравенство доходов влечет за собой и большее неравенство в продолжительности жизни. Во всяком случае, данные выборочных исследований, охватившие период с 1975 по 1997 г., показали, что социальные различия в уровне смертности в крупнейших российских городах (Москве и Санкт-Петербурге) были более заметными, чем в североевропейских столицах – Осло и Хельсинки. [418]

Наличие значительных по численности групп населения, продолжительность жизни которых низка даже на среднероссийском фоне, безусловно, является одним из факторов, обусловливающих отставание России по данному показателю. Но ведь высокая степень социального неравенства характерна не только для нашей страны. В Латинской Америке, например, она еще выше: в Аргентине доходы 10 % наиболее богатых жителей превышают доходы 10 % наиболее бедных в 39,1 раза, в Мексике – в 45 раз, а в Бразилии – в 85 раз (для сравнения: в России – в 20,3 раза). [419] Тем не менее, для Латинской Америки характерны явные тенденции к росту продолжительности жизни, по показателям которой многие латиноамериканские страны обогнали Россию. Следовательно, чрезмерно высокий уровень социального и имущественного неравенства также не может быть признан единственным фактором кризиса продолжительности жизни в России.

Динамика социального неравенства. Указанное обстоятельство требует обратиться к анализу не только сложившегося уровня социального неравенства, но и к его динамики. Разрыв в показателях ожидаемой продолжительности жизни различных групп населения, как свидетельствуют статистические данные, наблюдался и в советский период. В первое десятилетие рыночных реформ этот разрыв резко увеличился. Между 1988–1989 и 1998 гг. ожидаемая продолжительность жизни тридцатилетних россиян, имеющих высшее образование, выросла: мужчин – на 1,20 года, женщин – на 1,38 года. В группе населения с незаконченным высшим и средним образованием значения этого показателя, напротив, снизились: у мужчин – на 3,55 года, у женщин – на 1,57 года. Еще более заметным было снижение в группе населения с образованием не выше неполного среднего – соответственно, 4,09 и 3,52 года. В результате разрыв между продолжительностью жизни наиболее и наименее образованных групп населения резко вырос: у мужчин с 7,8 года в 1988–89 гг. до 13,1 года в 1998 г.; у женщин, соответственно, с 5,5 до 10,2 года. [420] Отметим, что в силу прямой корреляции уровня образования с социально-профессиональным статусом и уровнем доходов приведенные данные косвенно свидетельствуют и о нарастании разрыва в продолжительности жизни лиц, относящихся к различным социально-профессиональным и доходным группам населения. Есть, таким образом, веские основания полагать, что крайне неблагоприятная динамика продолжительности жизни – результат социально-экономического кризиса 1990-х гг., наиболее тяжело сказавшегося на менее продвинутых в социальной иерархии группах населения.

В пользу данного вывода свидетельствует и сравнительный анализ демографического развития России и Латинской Америки. [421] В России в 90-е гг. прошлого века наблюдались быстрое нарастание экономического и социального неравенства и связанной с ним депривации. Поэтому стресс, вызванный экономическим кризисом, для многих россиян был усилен потерей социального статуса, резким изменением сложившегося образа жизни и разрывом прежних социальных связей. По мнению целого ряда исследователей, стрессы, связанные с ломкой привычного образа жизни, послужили важной причиной роста заболеваемости и смертности в годы реформ. [422]

Страны Латинской Америки также прошли через полосу неолиберальных экономических экспериментов, результаты которых в одних странах оказались более, а в других – менее успешными (подробнее см. соответствующую главу). Тем не менее, в период проведения неолиберальной политики уровень неравенства существенно не менялся. В Бразилии, например, коэффициент Джини вырос лишь с 0,627 в 1990 г. до 0,639 в 2002 г.; в Колумбии, соответственно, с 0,535 до 0,575; в Мексике же и Чили и вовсе снизился (соответственно, с 0,536 до 0,514 и с 0,554 до 0,550).1 Для миллионов латиноамериканцев, находящихся за чертой бедности на протяжении всей жизни, смена экономического курса вряд ли была столь же сильным психологическим потрясением, как для россиян. В результате негативное влияние экономических реформ в этих странах на здоровье если и наблюдалось, то было выражено значительно слабее.

Социальная дифференциация смертности, по мнению многих исследователей, обусловливается не только различием возможностей доступа к здравоохранению и условий жизни, но и различием норм поведения в разных социальных группах. Как правило, поведенческие инновации, обеспечивающие более здоровую и продолжительную жизнь (занятия физической культурой, правильное питание, отказ от курения и т. д.) формируются в социальных группах, обладающих более высоким экономическим положением и культурой, и лишь затем перенимаются остальным обществом. Ввиду этого важное значение имеют процессы социальной диффузии, в результате которых нормы здорового образа жизни транслируются из одних социальных групп в другие. Разнонаправленная динамика продолжительности жизни в группах населения России с различным уровнем образования свидетельствует, среди прочего, и об отсутствии нормальной трансляции норм здорового образа жизни «сверху вниз». Иными словами, нормы здорового образа жизни, вошедшие в быт более «благополучных» групп населения, в силу экономических, психологических, культурных или каких-то иных барьеров не проникают в основание социальной пирамиды.

Государство и общество. Государство и его институты всегда играли в жизни России особую роль, отличную от той, что принадлежала им в западных обществах. Ввиду этого влияние государства на демографическое развитие оказывалось более сильным, чем в большинстве западных стран (за исключением, может быть, Франции и Швеции с их особой демографической и социальной политикой). В советский период это проявилось в неожиданно сильном увеличении рождаемости после принятия мер демографической политики в начале 1980-х гг., о чем уже шла речь. Столь же неожиданным едва ли не для всех специалистов оказалось сильнейшее, хотя и кратковременное, воздействие антиалкогольной кампании в годы перестройки на уровень смертности.

Неожиданно сильные демографические отклики на эту инициативу государства были, в сущности, закономерным проявлением огосударствления всей общественной жизни. На Западе демографическое поведение населения редко являло собой непосредственную реакцию на действия государства. В России, напротив, ход демографических процессов во многом определялся именно характером адаптации населения к изменениям государственных институтов – способностью или неспособностью различных групп населения адаптироваться к таким изменениям и способами адаптации, которые при этом выбирались.

К концу 1980-х гг. качество функционирования государственных институтов вызывало всеобщее недовольство. Однако «разгосударствление» социальной жизни также повлекло за собой массу отрицательных последствий. Квази-государственные и негосударственные организации часто оказывались не более эффективными, чем их государственные предшественники, а система в целом – хаотичной и непонятной рядовому гражданину. Вполне очевидно, например, что негативные последствия кризиса государственного здравоохранения были усугублены слабостью негосударственных здравоохранительных институтов, отсутствием у значительных по численности групп населения возможности или привычки использовать негосударственные здравоохранительные услуги. Резкое ослабление государственного контроля в сочетании со слабостью институтов гражданского общества, несомненно, внесли свой вклад в рост смертности от дорожно-транспортных происшествий, убийств, отравлений и травм.

В начале 1990-х гг. большие надежды возлагались на быстрый рост сети ассоциаций граждан, способных взять на себя ряд функций, выполнявшихся в советской системе государственными и партийными органами. Такие ассоциации граждан, как показывает опыт других стран, действуя на «низовом» уровне, способны осуществлять взаимопомощь и представительство интересов лиц, страдающих определенными заболеваниями, спортивно-оздоровительную, природоохранную и иную деятельность, направленную на укрепление здоровья и повышение продолжительности жизни.