Чтение онлайн

Анализ демографических аспектов трансформационного кризиса в странах Центральной и Восточной Европы позволяет увидеть основные линии воздействия институциональных изменений на демографические процессы. Одна из них, наиболее остро проявившаяся в странах, образовавшихся после распада СССР, связана с кризисом государственных институтов охраны правопорядка, здравоохранения и социальной защиты, внесшим очевидный вклад в рост убийств, отравлений алкоголем, других несчастных случаев, смертности от инфекционных заболеваний.

Другая, не столь очевидная, но также негативно сказавшаяся на динамике продолжительности жизни, была обусловлена «разрухой в головах» – распространением разнообразных вариантов аномического поведения, от потери представлений о том, какое поведение является теперь «правильным», до сознательного нарушения моральных норм. Характерной иллюстрацией являются результаты проведенного в 2000 г. социологического опроса в Украине: 78,5 % респондентов согласились с тем, что «при существующем состоянии беспорядка и неопределенности трудно понять, во что следует верить»; по мнению 72,1 % опрошенных, «в прошлом люди чувствовали себя лучше, потому что каждый знал, как правильно себя вести». [398] Связующими звеньями между аномией и повышенной смертностью стали стрессы, злоупотребления алкоголем и «алкогольно связанная» смертность.

Вызванные трансформационным кризисом изменения институциональной структуры оказали влияние и на рождаемость. Нарастание аномии и тотальный пересмотр «старорежимных» ценностей выступили в роли катализаторов таких процессов, как распространение внебрачных и добрачных сожительств и увеличение доли детей, рожденных вне брака. Косвенно этому способствовало изменение формальных и неформальных норм и правил, регулирующих экономическую жизнь. В результате таких изменений молодые люди стали раньше становиться экономически самостоятельными. Определенную роль сыграло, в частности, расширение юридических и экономических возможностей для аренды и покупки жилья, в результате чего жизнь мужчины и женщины «под одной крышей» перестала жестко увязываться с юридически регистрируемым браком. Все это происходило на фоне быстрого становления «общества потребления», в котором наличие тех или иных товаров является мерилом жизненного успеха. В «конкурсе институтов» супружеская семья с детьми потерпела жестокое поражение. Во всех странах с переходной экономикой сформировался крайне низкий уровень рождаемости.

Методология институционального анализа ориентирует на анализ причин, по которым неэффективные, с точки зрения функционирования демографической системы, и откровенно деструктивные институты оказываются столь жизнеспособными. Применительно к экономической истории этот вопрос сформулировал Д. Норт: «Можно объяснить существование неэффективных институтов, но почему же давление конкуренции не ведет к их отмиранию?». [399]

Причиной институциональных ловушек часто оказывается эффект деструктивной институционализации: однажды возникнув, негативный социальный феномен растет, как снежный ком, закрепляясь в поведенческих стереотипах населения и обрастая группами влияния, заинтересованными в его сохранении. Характерным примером является алкогольная субкультура в России, оказывающая колоссальное влияние на российскую смертность. Антиалкогольная кампания времен перестройки привела к скачкообразному, хотя и кратковременному повышению продолжительности жизни, а возможно, послужила одним из факторов сохранения довольно высокого уровня рождаемости во второй половине 80-х гг. прошлого века. Однако эту кампанию пришлось быстро сворачивать: идти против устоявшихся представлений и структур, экономически заинтересованных в их воспроизводстве, не смог даже всесильный, казалось бы, ЦК КПСС.

Влияние прошлого. Взаимодействие институциональной структуры с внешними по отношению к ней (природными, социальными, экономическими, технологическими и др.) изменениями – это в известной степени взаимоотношения прошлого, кристаллизованного в институциональной структуре, и настоящего. Эффекты такого взаимодействия могут оказывать существенное воздействие на демографические процессы. Характерный пример – различия динамики продолжительности жизни в России и странах Латинской Америки.

Как для России, так и для латиноамериканских стран характерны чрезвычайно высокие уровни имущественного неравенства. В Бразилии доходы 10 % наиболее состоятельного населения превышали доходы 10 % наименее состоятельного населения в 85 раз, в Мексике – в 45 раз, в России – в 20 раз, тогда как во Франции – в 9 раз, в Швеции – в 6 раз. [400] Как в латиноамериканских странах, так и в России зафиксирована значительная социальная дифференциация смертности. Как в России, так и в странах Латинской Америки в конце ХХ в. осуществлялись неолиберальные экономические эксперименты.

Несмотря на это динамика продолжительности жизни в странах Латинской Америки отличается от российской в лучшую сторону. Повсюду в латиноамериканских регионах продолжительность жизни быстро росла, и лишь в Бразилии и Колумбии отмечены ее стагнация или снижение в некоторых возрастных группах мужчин трудоспособного возраста. Причины, на мой взгляд, следует искать в прошлом.

В странах Латинской Америки в годы проведения неолиберальной экономической политики уровень неравенства доходов оставался очень высоким, но существенно не менялся. Колоссальные масштабы социального неравенства привычны для Латинской Америки, где они совершенно открыто существуют уже несколько столетий и воспринимаются населением как данность. Советское общество было эгалитарным, уравнительные тенденции даже в последние его десятилетия оставались весьма сильными, а имущественные различия по возможности не выпячивались. Поэтому бросающееся в глаза социальное неравенство оказалось для россиян гораздо более сильным стрессом, чем для латиноамериканцев. [401]

Еще одним примером влияния прошлого, воплощенного в институциональных структурах, на современное демографическое развитие является Италия. В современной итальянской научной литературе встречаются как минимум две научные теории, связывающие сверхнизкую рождаемость в этой стране с ее прошлым.

Итальянский демограф Дж. Далла Зуанна полагает, что главным «виновником» исключительно низкой рождаемости в современной Италии парадоксальным образом оказывается «фамилизм» – неизменная приверженность итальянского общества семье и семейным ценностям. Взрослые дети не спешат покидать эмоционально теплый родительский дом (в условиях современной Италии он к тому же может быть и весьма вместительным), а в результате «упускают момент» и так и остаются бездетными – 23 % итальянских женщин 1966 года рождения к концу репродуктивного периода не имели ни одного ребенка. С другой стороны, сыновья, длительное время находящиеся под материнской опекой, создав собственную семью, не склонны брать на себя заботы по дому. Это чрезмерно увеличивает бытовую нагрузку на их жен и отрицательно сказывается на уровне рождаемости. [402]

Более сложную концепцию выстраивает Дж. Микеле, обративший внимание на то, что рождаемость сильнее всего упала в тех областях Испании, Италии и Греции, где в 30–40-е гг. XX в. наблюдались вооруженные гражданские конфликты. По его мнению, по окончании этих конфликтов возникла ситуация послевоенной аномии: поколения, создававшие семьи в этот период, уже не испытывали пиетета перед ценностями, которым следовали их родители. Выросшие в этой атмосфере дети, в свою очередь, легко отказались от «родительской модели» формирования семьи в тот момент, когда сами вступили в репродуктивный возраст. [403]

Бифуркации демографического развития. Взаимодействие прошлого, кристаллизованного в институциональных структурах, и настоящего является одной из причин бифуркаций, в результате которых траектории демографического развития регионов вдруг начинают расходиться. Теория демографического перехода хорошо объясняет только один тип таких бифуркаций – тот, при котором в одних странах (регионах) демографический переход (снижение смертности и/или рождаемости) уже начался, а в других еще нет. Между тем новейшие бифуркации демографического развития, как правило, не относятся к данному типу, вследствие чего их объяснение на основе теории демографического перехода оказывается невозможным. В то же время эти бифуркации вполне могут быть объяснены на основе институционального подхода.

Одна из них – расхождение в траекториях рождаемости в странах Западной Европы, с одной стороны, и Италии – с другой (подробнее см. главы 1 и 2). Необычайно сильное (до уровня 1,2–1,3) снижение рождаемости в Италии, как уже отмечалось, объясняется особой ролью брака и семьи в итальянском обществе, в значительной степени блокирующей внебрачную рождаемость. В странах Северной и Западной Европы, где семейные связи не играют столь значительной роли в общественной жизни, а отношение к юридическому браку и внебрачным сожительствам почти одинаково, рост внебрачной рождаемости в значительной мере компенсировал снижение числа детей, рожденных в браке. Ввиду этого уровень рождаемости в странах Северной и Западной Европы (в среднем 1,6–1,7 ребенка на женщину) оказался заметно выше, чем в Италии.