Чтение онлайн

Четвертый взгляд на сочетание внешних и внутренних факторов в процессах демократизации концентрируется на идее «диффузии». Под диффузией понимаются множественные взаимодействия и взаимосвязи между двумя структурами, одной из которых является международный контекст, а другой – отдельная страна, находящаяся в этом контексте. Несмотря на последующую разработку разными исследователи более четко ориентированных моделей диффузии, хорошо известная теория трех «волн» демократизации Сэмюэля Хантингтона может считаться предшественницей этого подхода. В книге «Третья волна: демократизация в конце XX в.», вышедшей в 1991 г., Хантингтон говорил об эффекте «снежного кома», или эффекте демонстрации, усиливаемом новыми международными коммуникациями, о демократизации в других странах как об одном из факторов, которые проложили путь для третьей волны переходов к демократии. В более поздней статье «Двадцать лет спустя: будущее третьей волны» Хантингтон сделал акцент на понятии диффузии для объяснения возможностей трансформации электоральных демократий в либеральные демократии. В этой статье Хантингтон утверждал, что «степень восприимчивости незападных обществ к либеральной или электоральной демократии зависит напрямую от степени влияния, оказанного на них Западом» [320] . Для Хантингтона влияние Запада означало нахождение в сфере западной «цивилизации», которая сформировалась на основе норм и ценностей христианства. Поэтому, по его мнению, из числа незападных стран наибольшие шансы на превращение электоральных демократий в либеральные имели католические страны Латинской Америки и православные государства Центральной и Восточной Европы. Хантингтон пошел дальше, предложив идею создания сети или клуба либерально-демократических государств в форме Демократического интернационала, который он назвал «Деминтерн» с отсылкой к Коммунистическому интернационалу, или Коминтерну. Основной функцией Деминтерна стало бы «расширение демократии в глобальном масштабе и повышение эффективности демократии в странах» [321] . Деминтерн в каком-то смысле институционализировал бы механизмы и каналы диффузии идей и институтов либеральной демократии среди государств по всему миру.

Впоследствии идея демократической диффузии была детально проработана в двух аналитических моделях. В их рамках международный контекст любой страны складывается преимущественно из сети отношений с соседними странами из своего региона. Как таковой он не включает государства, международные организации и другие субъекты, функционирующие в более отдаленных частях мира. Дэниэл Бринкс и Майкл Коппедж [322] проанализировали масштабы и направления смены режимов в ряде стран с период с 1972 по 1996 г. Они обнаружили, что государства склонны к смене политических режимов, чтобы соответствовать общему уровню демократии или автократии в своем окружении, а страны, находящиеся в сфере влияния США, особенно склонны к демократии. Бринкс и Коппедж также показали, что страны стремятся следовать тому направлению, которым идет большинство других стран мира [323] . По их мнению, «любая модель, которая исследует детерминанты демократизации и не принимает во внимание такие пространственные отношения, является недостаточно точной» [324] . Вторая модель диффузии демократизации была разработана и проверена Кристианом Скреде Гледичем и Майклом Д. Уардом [325] . Эти исследователи обнаружили, что вероятность превращения автократии в демократию значительно повышается, если большинство соседних государств являются демократическими или же находятся в состоянии перехода к демократии [326] . По их мнению, «заметна тенденция к постепенным изменениям в сторону соответствия региональному контексту, и переход в одной стране часто распространяется на другие связанные государства» [327] .

Хотя модели диффузии достаточно убедительно продемонстрировали, что в ходе многих недавних примеров демократизации имел место эффект диффузии, эти модели не способны показать, как именно происходит диффузия и по каким каналам идеи и институты демократии распространяются среди соседних государств и обществ. Слабые стороны модели диффузии отмечали Бринкс и Коппедж [328] , которые признали, что «суть нашей проверки не дает возможность провести какое-либо эмпирическое исследование природы каузальных механизмов; самое большее, что мы можем предложить в этом отношении, – это набросок теории, согласно которой подражание примеру соседей вероятно». Гледич и Уард [329] также отметили, что «трудно в полной мере определить весь спектр возможных процессов демократизации на микроуровне и показать влияние на них международных факторов при построении агрегированной модели».

Большинство теорий демократизации описывает международный контекст как «структуру», у которой нет общей логики, общего дизайна, конечной цели и лидера. Как правило, функции действующих агентов (agency) приписываются военным, политическим партиям, элитам и другим социальным группам в конкретной стране, которые реагируют на различные, зачастую противоположные, сигналы и влияния, исходящие из международного окружения. В то же время в получивших широкое распространение с конца 1980-х годов теориях «продвижения демократии» международный контекст превратился в «глобального агента», будь то отдельно взятое государство, как США, наднациональная организация, как Европейский союз, международная организация, как ООН, или транснациональная правозащитная сеть, подобная Amnesty International. Этот глобальный агент, не пассивная и медлительная структура, а сознательно и намеренно действующая сила, стремящаяся поделиться со странами новым образом мыслей, новыми институтами и моделями поведения во имя открыто заявленной цели продвижения демократии в этих странах. Согласно Питеру Бернеллу [330] , «индустрия продвижения демократии стала транснациональной и достигла небывалых размеров. Текущие расходы составляют от 5 до 10 млрд долл. ежегодно».

Ключевые термины в литературе, посвященной продвижению демократии, – «продвижение демократии», «защита демократии» и «содействие демократии». Филипп Шмиттер и Имко Брауер [331] предлагают рабочие определения этих понятий. «Продвижение демократии», согласно этим авторам, направлено на политическую либерализацию автократических режимов и их последующую демократизацию в конкретных странах-реципиентах. «Защита демократии» осуществляется для консолидации недавно возникшей демократии. Наконец, понятие «содействие демократии» относится к специально разработанным программам и деятельности, таким как обучение парламентариев, образование граждан, помощь местным организациям в мониторинге выборов, направленным на повышение эффективности действий (в интересах демократии) индивидов и институтов в демократическом режиме. Для продвижения демократии, защиты демократии и содействия демократии, безотносительно к их различным целям, применяются такие действия, как введение санкций, выражение протестов по дипломатическим каналам, угрозы военного вмешательства, действия, способствующие соблюдению прав человека, принятие гражданских норм и трансферт институциональных моделей, таких как избирательные системы. Определение Шмиттера и Брауера не включает действия секретных служб и тайные операции, равно как и те действия, которые способны только косвенно содействовать демократизации конкретной страны (например, кампании по борьбе с неграмотностью или финансовая помощь). В это определение также не входят и такие объективные факторы международного контекста, способные положительно повлиять на демократизацию, как подражание, «заражение» и обучение посредством общения.

Какова была движущая логика деятельности демократических держав по продвижению демократии? Какие достижения и неудачи имела эта деятельность в период с окончания холодной войны (на этот период приходится ее начало) по настоящее время? В следующей части главы мы оценим политические курсы Европейского союза и США в области продвижения демократии.

По мнению Тони Смита, либерально-демократический интернационализм – это «американская идея мирового порядка, противоположного империализму и образованного из независимых, самоопределяющихся, предпочтительно демократических государств, объединенных международными организациями, созданными для мирного разрешения конфликтов, свободной торговли и совместной обороны» [332] . С этой точки зрения поддержка, оказываемая США правым диктатурам в разных частях мира в послевоенный период, была скорее исключением, чем правилом, и обусловливалась необходимостью предотвратить угрожающую перспективу превращения этих стран в сателлитов Советского Союза. Такой взгляд на США как «либерального интернационалиста» контрастирует с подходом Джеймса Петраса и Морриса Морли [333] , представляющим США в качестве «империалистической державы». Петрас и Морли в своем марксистском объяснении гегемонии США а Латинской Америке проводят различие между государством и режимом. Государство «выражает постоянные интересы классового господства и международных блоков», в то время как режим «представляет собой ежедневные политические решения на уровне исполнительной власти, способные изменять или преодолевать действия постоянных интересов, но никогда не оспаривать их, чтобы не вызвать кризис» [334] . Если авторитарный режим не в состоянии сдерживать антигосударственное социальное движение, тогда США могут «пожертвовать диктаторами ради спасения государства» [335] . Для предотвращения возникновения массовых антигосударственных движений США могут заменить диктатуру режимом, обеспечивающим большую включенность граждан, под руководством умеренных групп оппозиции. С этой точки зрения движущей силой действий США является не идеалистическая цель продвижения демократии, а решимость защитить целостность государства-клиента, которое в политическом, военном или экономическом отношении подчинено более могущественному государству в международных отношениях, но при этом сохраняет номинальный суверенитет. Таким образом, Петрас и Морли утверждают, что «толкование» американскими политиками изменений политического курса от поддержки диктатур в сторону поддержки демократий с точки зрения приверженности Белого дома продвижению (или навязыванию) демократических ценностей нельзя подтвердить.

После окончания холодной войны, по замыслу американских политиков, продвижение демократии в мире должно было служить двум основополагающим интересам США, первый из которых происходил из идеалистического, а второй – из реалистического видения мира [336] . Согласно первому, продвижение демократии служило бы поддержке важнейших этических ценностей внешнеполитического курса США, принявшего на себя миссию по распространению прав человека и демократических норм по всему миру. Этот идеалистический взгляд символически выражен в обращении президента Вудро Вильсона (1917 г.) к совместному заседанию обеих палат конгресса об объявлении войны Германии:

Мир должен стать безопасным для демократии, должен основываться на фундаменте политической свободы. У нас нет корыстных целей. Мы не стремимся ни к завоеваниям, ни к доминированию. Мы не ищем гарантий для себя, материальной компенсации за те жертвы, на которые мы добровольно пойдем. Мы одни из поборников прав человечества. Мы будем удовлетворены, когда эти права будут в такой же безопасности, как вера, и свобода наций может это сделать.

Второй, «реалистический» стимул, стоявший за продвижением демократии после окончания холодной войны, вытекал из озабоченности проблемами безопасности и служил для обеспечения безопасного для США мира. Эта аргументация находилась под влиянием гипотезы «демократического мира», согласно которой война между демократиями маловероятна. Теория демократического мира восходит к трудам немецкого философа Иммануила Канта [337] , который в 1795 г. в трактате «К вечному миру» утверждал, что существование конституционных республик есть необходимое условие вечного мира. По мысли Канта, большинство людей никогда не проголосуют за развязывание войны, разве только в интересах самообороны. Поэтому если большинство стран станут республиками, войны прекратятся, так как не будет агрессоров. Но ни идеалистическая, ни реалистическая логика, возможно, никогда в полной мере не определяли американскую политику в области продвижения демократии. В 2007 г. Роберт Гейтс, бывший глава ЦРУ, в то время министр обороны, заявил, что «с самого начала нашей истории лидеры Америки бились над дилеммой выбора между „реалистическим“ и „идеалистическим“ подходами к международным вызовам… Иногда мы ставили права человека в центр нашей национальной стратегии, несмотря на то что имели дело с некоторыми из страшнейших нарушителей прав человека» [338] .

Политика США в области продвижения демократии на сегодняшний день, особенно в период президентства Джорджа Буша-мл., имеет, в лучшем случае, неоднозначные результаты. Львиная доля всех программ по продвижению демократии администрации Буша приходится на Ближний Восток. Так, странам Латинской Америки в последнее десятилетие уделялось очень мало внимания, несмотря на то что многие демократии региона в это время сотрясались от политических и экономических кризисов, что создало условия для прихода к власти антиамериканских режимов в таких странах, как Венесуэла и Боливия. Помимо завышенных трат и приложенных усилий на Ближнем Востоке, деятельность США по продвижению демократии в других странах мира, подобных Индонезии, Непалу и Либерии, оставалась лишенной амбиций. Даже в начале 2000-х годов в отношении широко разрекламированных «цветных революций» в Грузии, Украине и Киргизии, несмотря на обвинения в том, что правительство США и американские организации выступали в качестве основных зачинщиков революционных движений, роль США была, самое большее, скромной [339] . Что касается действий США по продвижению демократии на Ближнем Востоке, то можно с уверенностью сказать, что отдача от крупных капиталовложений и усилий оставалась ничтожной. Во-первых, большая часть средств и сил США была потрачена на вторжение и оккупацию Афганистана (с октября 2001 г.) и Ирака (с марта 2003 г.), причем оба случая больше относились к реалистическим опасениям по поводу безопасности, стабильности и поступлений нефти, нежели имели под собой мотивы осуществления идеалистической миссии по распространению демократии и прав человека в этой части мира. За исключением обязательств в Афганистане и Ираке, применительно к другим государствам Ближнего Востока США вели себя привычным образом. По выражению министра обороны США Роберта Гейтса, «это не лицемерие и не цинизм – воодушевленно верить в свободу и одновременно иногда использовать разные подходы к продвижению свободы, включая и временное сотрудничество с деспотами во имя защиты от еще более серьезных и безотлагательных угроз нашей свободе и интересам» [340] .

В последнее время многими авторами отмечается «отход» от политики продвижения демократии со стороны США. По мнению Питера Бернелла, «настрой внутри и вне этой отрасли выглядит как никогда пессимистичным» [341] . Какие факторы стоят за этим отходом? Томас Карозерс выделяет четыре. На первом месте – вторжение и оккупация Афганистана и Ирака и риторика администрации США о том, что это было предпринято для демократизации этих стран, что способствовало возникновению ассоциации продвижения демократии с военным вмешательством США. Во-вторых, теории заговора, согласно которым «цветные революции» на Украине, в Грузии и Киргизии были организованы такими американскими организациями, как National Democratic Institute (NDI), International Republican Institute (IRI), Freedom House и Open Society Institute. Они способствовали тому, что продвижение демократии со стороны США стали ассоциироваться с американскими секретными операциями. В-третьих, нарушения прав человека со стороны США и внутри США, символами которых стали инциденты, подобные произошедшим в тюрьме «Абу-Грейб», практика бессрочного содержания под стражей в тюрьме на территории военно-морской базы США в заливе Гуантанамо, подрыв основополагающих гражданских свобод принятием в США «Патриотического акта» и дискриминация американских мусульман такими практиками, как «террористический профайлинг» (terrorist profiling), дискредитировали США как поборника демократии в других частях мира [342] . Наконец, растущая напористость в продвижении точки зрения президента В. В. Путина на международные дела в сочетании с увеличением финансовых возможностей России, а также богатство, накопленное некоторыми развивающимися странами – экспортерами сырья в результате растущего спроса со стороны быстро развивающихся экономик Китая и Индии, – все это вместе привело к уменьшению влияния западных правительств для продвижения демократии [343] .