Чтение онлайн

Парламентское законотворчество, конкурентные выборы и распространение всеобщего избирательного права ведут к расширению социально-экономической базы правительства. Это сокращает вероятность того, что узкие группы интересов будут способны заполучить контроль над законодательной властью и рынками. Специальные группы интересов могут добиться этого путем формирования коалиций и поддержки рентоориентированного поведения друг друга, но при демократии сделать это намного труднее, чем при других политических системах. Более того, верховенство закона и независимость судебной власти ограничивают возможности государственных органов и бюрократов по препятствованию исполнению парламентских решений или их обходу. Таким образом, правление большинства и верховенство закона обеспечивают прочную защиту от деградации капитализма в коррумпированную сеть поддерживаемых государством монополий и отношений политического патронажа. Кроме того, гражданские свободы, необходимые для эффективного функционирования демократического правительства, особенно свобода слова и собраний, также являются частью набора гражданских прав, в высшей степени важных для свободной предпринимательской активности [398] . Как следствие, либеральная демократия представляет уникально подходящее для рыночного капитализма институциональное устройство.

Все это заставляет предположить, что инвесторы должны в первую очередь вкладывать средства в демократию. Хорошим индикатором того, в какой степени государство обеспечивает благоприятные условия для ведения бизнеса, является приток прямых иностранных инвестиций (ПИИ). В самом деле, многие страны, где демократические реформы застопорились (Белоруссия, Камбоджа, Египет, Иордания, Малайзия), были прерваны нестабильностью или этническим насилием (Пакистан, Кения) или вовсе не осуществились (Тунис, Узбекистан, Вьетнам), испытали на себе уменьшение притока или отсутствие роста ПИИ в последние годы [399] . Таким образом, активные на глобальном уровне компании предпочитают больше инвестировать в демократии, чем в автократии. Вместе с тем они не уклоняются от сотрудничества с автократиями, если для этого есть хорошие возможности.

Некоторые недемократические государства развивались весьма успешно в последние десятилетия. Алжир, Судан и Казахстан демонстрировали значительный рост в привлечении ПИИ, несмотря на провал своих попыток установить демократические институты. Это можно объяснить наличием у них значительных запасов природных ресурсов – прежде всего нефти. Ресурсное изобилие благоприятствует развитию «государств-рантье», зависимых от экспортных доходов относительно небольшого числа экономических акторов [400] . Когда рента может быть получена от эксплуатации природных ресурсов, а не производства или инвестирования, государства обладают возможностью получать легкие доходы от добычи природных ресурсов или даже осуществлять добычу самостоятельно. В любом случае это позволяет им не облагать значительными налогами большое количество разнообразных производителей. Демократизация – это ответ на устремления народа, выраженные в лозунге «нет налогообложению без представительства», но «государства-рантье» обходятся как без первого, так и без второго [401] . Эта логика может частично объяснить устойчивость авторитаризма в богатых государствах Ближнего Востока и Северной Африки, где деспотические режимы финансируют свое правление с помощью нефтяных доходов (см. также гл. 21 наст. изд.), и недостатки демократий в Нигерии, России и Венесуэле. Произведя статистический анализ, Майкл Росс [402] доказал существование отрицательной корреляции между экспортом природных ресурсов и демократией.

С проблемой налогообложения связаны и вопросы перераспределения. Хотя демократии с меньшей вероятностью, чем автократии, налагают дополнительные налоги на производителей, демократизация, ведущая к расширению участия масс в политике, может способствовать установлению более высоких налогов для богатых, т. е. предпринимателей. Во всех капиталистических обществах реальное распределение доходов и богатства таково, что медианный доход меньше среднего дохода, в то время как политика в демократиях обычно определяется избирателями с медианными предпочтениями [403] , как правило, имеющими как раз медианные доходы. По мере того как государство демократизируется и расширяет возможности политического участия для больших групп населения, положение медианного избирателя сдвигается вниз по шкале распределения доходов. В абсолютной демократии средний избиратель будет поддерживать более высокий уровень налогообложения для богатых и экономическое перераспределение. Таким образом, демократизация приводит на избирательные участки большее число граждан с доходами ниже среднего уровня, и они могут оказывать давление на правительство, чтобы оно осуществляло перераспределение доходов от богатых к бедным [404] .

Эта логика выглядит убедительной. В самом деле, тот факт, что с помощью перераспределения в демократиях может сократиться экономическое неравенство, означает, что «кривая Кузнеца» сама по себе вызвана демократизацией, а не демократизация происходит в результате сокращения неравенства в правой половине этой кривой. Анализируя историю демократических и социально-экономических реформ в Великобритании, Франции, Германии и Швеции, Д. Асемоглу и Дж. Робинсон [405] выявили, что демократизация привела к сокращению неравенства в доходах. Вместе с тем анализ в более широком масштабе показывает, что однозначных доказательств этому нет. Так, М. Росс [406] обнаружил, что демократия может и не быть выгодной для бедных, как это предполагает указанная модель. Например, нижние 20 % населения капиталистических демократий не получают от демократии никаких преимуществ. Будучи самой многочисленной и обладающей правом голоса группой, бедные все равно не решаются отбирать состояние у богатых. Этот феномен иногда называют «парадоксом перераспределения». Для его объяснения был предложен целый ряд теорий, включая описанный выше, согласно которому бизнес-акторы могут оказывать определяющее влияние на политический процесс в капиталистических демократиях [407] .

Налогообложение и перераспределение – это не единственные способы, с помощью которых правительства могут вмешиваться в деловую активность. Они также регулируют ряд сфер, включая воздействие производства на окружающую среду, трудовые права, корпоративное управление, права потребителей и многое другое. Все это имеет для бизнеса как выгоды, так и издержки. Более того, правительство часто является важным потребителем производимых бизнесом товаров, начиная от скрепок для бумаги, используемых государственными чиновниками, и заканчивая высокотехнологичными системами вооружений. Во многих из этих сфер регулирования диктатуры могут превосходить демократии, которым приходится отвечать на политические требования потребителей, защитников окружающей среды и рабочих. И все же, хотя у автократий нет этих ограничений, они обычно не способны создать более привлекательные условия для бизнеса. Причина этого заключается в искажении потоков информации в авторитарных системах: без получения более-менее объективной информации обо всех секторах бизнеса они не могут разработать регулятивную среду, в которой различная экономическая активность могла бы процветать.

Определив преимущества и недостатки, которые демократия имеет для бизнеса, теперь мы проанализируем роль экономических акторов в контексте демократизации. В ходе транзитов в Центральной и Восточной Европе и бывшем Советском Союзе права собственности должны были появиться там, где до этого их практически не было. Но даже в тех государствах, где уже существует некоторая форма капиталистической рыночной экономики, демократизация может вызывать изменение, расширение или ограничение прав собственности. Это затрагивает особенности функционирования бизнеса. В процессе демократизации различные, не связанные с деловыми интересами группы получают политическое значение, которого они не имели при прежнем режиме. В их число входят профсоюзы, общества защиты прав потребителей и экологические активисты. Цели этих объединений часто противоречат интересам бизнеса. Расширение политического представительства этих групп влечет риск, что они будут использовать свое политическое влияние, чтобы экспроприировать богатство у предыдущей элиты, и станут регулировать бизнес таким образом, что инвестиции и производство станут менее прибыльными. Как следствие, крупные предприниматели имеют основания препятствовать демократизации. Это особенно верно в ситуациях высокого уровня неравенства доходов или когда инвестиции нельзя легко перевести в другие страны мира или сектора экономики.

Естественно, что в недемократических государствах наиболее успешный бизнес извлекает выгоду из существования авторитарного режима. Как результат, бизнес-акторы часто выступали против демократических изменений или помогали ослабить молодые демократии. Например, деловые круги составляли основу гражданской поддержки авторитарных режимов, которые пришли на смену демократическим правительствам в Аргентине и Чили в 1960-х и 1970-х годах. Когда главы чилийской промышленности и бизнес-ассоциации поняли, что они не в состоянии повлиять на правительство легальными способами, о которых мы говорили выше, они без сомнений поддержали свержение демократического правительства мятежными военными в 1973 г. Точно так же аргентинские бизнесмены поддержали военный переворот в 1976 г. Парадоксально, что политика пришедшего к власти военного правительства, ориентированного на экономическую либерализацию и дерегулирование, в итоге сократила политическое влияние аргентинских промышленников. По мнению Карлоса Акуны [408] , ослабление правительством Хорхе Рафаэля Виделы позиций бизнеса было главным фактором в процессе изменения его политических предпочтений, в результате которого аргентинский бизнес стал воспринимать демократию как меньшее зло.

Тем не менее Карлес Бош [409] доказывает, что демократический транзит поддерживается бизнесом в странах с умеренным уровнем экономического неравенства и в отраслях с высокой мобильностью активов. Оба фактора означают, что бизнес сталкивается лишь с ограниченными угрозами со стороны получивших влияние масс. Если уровень неравенства умеренный, такими же будут и требования перераспределения. И если фирмы будут угрожать реальным выводом из страны капиталов, избиратели и политики быстро осознают структурные ограничения масштабов перераспределения. Более скептической позиции придерживаются Гильермо О’Доннелл и Филипп Шмиттер [410] , по мнению которых латиноамериканские бизнес-акторы могут допускать демократизацию в тех ситуациях, когда они воспринимают авторитарный режим в качестве «заменимого».

Некоторые бизнесмены сталкиваются с различными трудностями при автократии и потому могут поддерживать демократизацию. Латиноамериканские предприниматели периодически придерживались позитивного взгляда на демократию [411] . Это случалось, когда авторитарные режимы проявляли экономическую некомпетентность, пренебрегали правилами капиталистической игры, национализируя частные предприятия, или не могли обеспечить бизнесу достаточные каналы политического влияния. Так, в Боливии и Мексике крупные предприниматели играли заметную роль в ходе транзита от авторитаризма и однопартийного правления к демократии. Бизнес-акторы также активно участвовали в процессах демократизации во многих других странах. Например, на Филиппинах бизнес поддерживает Национальное движение за свободные выборы, внепартийную организацию, которая, как следует из ее названия, стремится обеспечить проведение в стране свободных и честных выборов [412] .