Чтение онлайн

В случае с Португалией и Грецией ряд других международных факторов оказывал решающее влияние на падение бывших авторитарных режимов. В Португалии десятилетняя кровопролитная и экономически затратная война за независимость в колониях – таких как Ангола и Мозамбик – поставило в тупик режимы Салазара и Каэтану, так как они не предложили выходов из этих конфликтных ситуаций. Эти колониальные войны превратили португальскую армию в агента свержения авторитарных режимов: значительное число молодых людей уехали из страны с целью избежать военного призыва, и это серьезно подорвало базу для воинского призыва, в результате многие студенты военных колледжей были досрочно призваны в армию. Они привнесли в армию радикальные идеологии марксизма-ленинизма и в итоге составили среднее армейское звено, лидеры которого совершили переворот 25 апреля 1974 г. Аналогичным образом греческий транзит был также вызван международным контекстом – надвигающейся войной с Турцией, – что возвысило роль военного командования, которому необходимо было вновь укрепить свою власть путем ликвидации режима полковников.

Если не считать смутных настроений в поддержку демократии, которые стали результатом желания граждан быть похожими на своих западноевропейских соседей, и специфических механизмов запуска событий в мире распада авторитарных режимов в Португалии и Греции, международные акторы не играли какой-либо существенной роли во всех трех транзитах. Социал-демократический фонд им. Фридриха Эберта (Германия) оказал поддержку процессу возрождения социалистических партий Испании и Португалии, однако эта поддержка была воспринята в качестве общего стратегического «напутствия», что усиливало стремление этих партий к участию в выборной гонке, но не оказывало воздействия на сам процесс трансформации режима. В целом усилия международного сообщества по продвижению демократии не оказали значимого воздействия ни на один случай перехода, рассмотренного в этой главе. Безусловно, в случае с Грецией продолжавшееся сотрудничество режима военных с НАТО резко осуждалось в обществе, особенно левыми партиями, что в итоге привело к временному появлению антиамериканских и антиевропейских настроений и появлению курса на сближение со странами третьего мира со стороны основных партий в конце 1970-х – начале 1980-х годов.

Аналогичным образом процессы транзита в рассмотренных странах не испытали воздействия ни фактора влияния деловых элит, ни экономического фактора. Ни в одной из этих стран экономические элиты не играли заметной роли в процессе транзита. И в отличие от стран постсоветского пространства, переход к демократии не всегда был связан с долгосрочными трансформационными процессами в экономике.

При этом ошибочно утверждать, что экономические факторы не оказывали влияния на транзит к демократии или на консолидацию. В Португалии колоссальные экономические издержки колониальных войн усилили антирежимные настроения, которые привели к перевороту 1974 г. Экономический кризис также усилил напряженные межклассовые отношения, что в итоге привело к социально-экономической революции спустя полтора года после переворота. Однако в случае Португалии по мере завершения революционной фазы транзита партии и экономические элиты стали обращать все больше внимания на сложную задачу преодоления ненужных эффектов революции. В этом отношении конституционные запреты на преодоление «завоеваний революции» не дали возможности справедливо избранным демократическим правительствам провести структурные реформы экономики, особенно те из них, которые были связаны с отказом от неэффективных и практически полностью субсидируемых национализированных или практически принадлежавших государству отраслей промышленности. Это привело к сложной многоуровневой политической игре, в которой для достижения внутренних экономических целей были использованы международные экономические силы. В разговоре с бывшим премьер-министром Португалии в 1984 г. (в тот момент велись переговоры о вступлении в Европейское сообщество) стало очевидно, что Португалия может конкурировать с другими странами ЕС в очень ограниченном ряде отраслей (производство вина, оливкового масла, текстильная промышленность), и эти отрасли не будут участвовать в общеевропейском торговом обмене в течение нескольких лет транзита. Отвечая на вопрос о том, будут ли многие неконкурентоспособные и неэффективные предприятия отстранены от участия в едином рыночном пространстве за счет конкуренции других европейских предприятий, премьер-министр ответил: «Именно так». Иными словами, поскольку правительство не могло закрыть или приватизировать неэффективные национализированные отрасли промышленности самостоятельно, запрет ЕС на предоставление государственных субсидий таким предприятиям в сочетании с сильными мерами давления, которые сопутствовали вхождению в единый европейский рынок, могли привести именно к таким результатам.

В ситуации с переходом в Испании часто рассматриваемая в работах взаимосвязь экономических реформ и демократизации (см. гл. 8 наст. изд.) была обратной. При корпоратистском режиме Франко возник масштабный парагосударственный сектор экономики. Многие предприятия (особенно в испытывающих сложности отраслях тяжелой промышленности, таких как сталелитейная и кораблестроительная) были частично или полностью подконтрольны государственной корпоратистской холдинговой компании «Национальный институт промышленности» (Instituto Nacional de Industria). Неэффективность этих отраслей и значительная доля государственного субсидирования, выделявшаяся для поддержания их работоспособности, привели к усилению осознания необходимости масштабных экономических реформ, особенно с учетом стремления Испании включиться в процесс общеевропейской интеграции и вступить в пространство общего европейского рынка. Однако также существовало понимание того, что такие экономические реформы приведут к широким социальным волнениям, так как десятки тысяч рабочих потеряют места и огромное количество промышленных предприятий будут закрыты. Премьер-министр Адольфо Суарес сделал разумный выбор и отложил экономические реформы до окончания консолидации демократии. Он верил, что усиление межклассовой напряженности может привести к усилению нестабильности и расширению политического конфликта в отношении экономических вопросов, таким образом, подрывая транзит к демократии. Безусловно, поскольку транзит совпал с резким экономическим спадом конца 1970-х годов, его правительство предпочло увеличить субсидирование парагосударственного сектора и национализировать предприятия, которые находились на грани банкротства. К моменту прихода к власти правительства социалистов во главе с Фелипе Гонсалесом в конце 1982 г. новый демократический режим Испании уже был консолидирован и опасения в отношении политического влияния фактора роста безработицы были практически сведены на нет. Кроме того, в отличие от правительств меньшинства, которыми являлись правительства Суареса (1977–1980 гг.) и Леопольдо Кальво Сотело (1981–1982 гг.), правительство социалистов имело большинство мест в парламенте и, таким образом, не опасалось давления со стороны парламентской оппозиции в отношении своих смелых проектов реформ. В связи с этим правительство Гонсалеса в 1983 г. предложило программу «реконверсии промышленности», которая предполагала реструктурирование промышленного сектора путем закрытия неэффективных предприятий и наращивания эффективности парагосударственного сектора экономики. Как и ожидалось, это привело к значительному увеличению безработицы и росту социальной напряженности и в конечном счете возымело политические последствия, однако они имели форму раскола между социалистами и их союзником профсоюзом «Всеобщий союз трудящихся» (Uni'on General de Trabajadores), что не угрожало стабильности испанской демократии.

Политическая культура и религия, без сомнения, были важными факторами в рассматриваемых транзитах к демократии, но роли, которые они играли, существенно отличались. Отсутствие традиции стабильного демократического правления в Испании часто считают причиной политических конфликтов по вопросам социальных расхождений (особенно религиозных и регионально-националистических), равно как и отсутствие объединяющей политической культуры, поддерживающей демократию. Некоторые исследователи даже используют термин «две Испании», несмотря на то что в реальности было бы более точно говорить о «множестве Испаний». Ряд исследователей видит часть причин поляризации и насильственного распада Второй республики в субкультуре элит, характеризовавшейся зашоренностью взглядов, упрямством, отсутствием приверженности демократии и в их пребывании в атмосфере взаимной вражды. И Франсиско Франко утверждал, что «семейные демоны» были неотъемлемой частью всей испанской культуры, и подавить их можно было только авторитарным правлением.

При всей репрессивности режима Франко, приведшего к значительным жертвам (особенно в первые годы режима), он смог обеспечить «демобилизацию» и «деполитизацию» испанской политической культуры. Одним из долгосрочных негативных последствий режима стало неприятие всего политического в обществе и снижение участия населения в политике до минимума, даже на уровне ассоциаций второго уровня, что было в несколько раз меньше уровня политического участия в странах Западной Европы. Тем не менее одним из положительных последствий такой политики Франко было то, что ко времени распада франкизма в 1975 г. поляризация общества, вызванная прошлыми деяниями режима, была заметно уменьшена. Один из опросов общественного мнения показал, что 15 % населения поддерживало режим Франко, около четверти – противостояло ему, а более половины населения – «индифферентное большинство» – было пассивным, неинформированным и не интересовалось политикой. Однако в то же самое время большинство испанцев были более расположены в пользу транзита к относительно демократическому режиму. Тем не менее их в большей степени беспокоило разрушение системы поддержания общественного порядка, как это было в соседней Португалии на волне революции. Это отсутствие поляризации и четкого определения политических предпочтений в совокупности с относительно продемократическими стремлениями и сильным желанием не допустить повторения прошлого, хорошо вписывались в процесс перехода к демократии в Испании под руководством элит. При том что демонстрации протеста, последовавшие за смертью Франко и продолжавшиеся шесть месяцев, четко свидетельствовали о невозможности дальнейшего существования авторитарного режима, после того как новоизбранный премьер-министр Адольфо Суарес четко продемонстрировал свою приверженность демократизации, и как только начались переговоры с представителями бывшей тайной оппозиции, инициированные партиями, сложилась ситуация «тактической демобилизации», которая позволила элитам действовать в рамках «политики консенсуса» [908] .

Как показывали опросы общественного мнения, поддержка демократии росла по мере ее консолидации, и доля испанцев, которые соглашались с тем, что «демократия является предпочтительным способом правления» выросла с 49 % в 1980 г. до 70 % в 1985 г.; и наконец в 1990-х годах дошла до уровней, сопоставимых или превышающих уровни в других западноевропейских странах. Общенациональный опрос и анализ его результатов в Испании и ряде других молодых демократий [909] ясно показывает, что поддержка демократии со стороны населения развивается в соответствии с действиями элиты: в таких странах, как Чили и Болгария, где уходящие авторитарные элиты противостояли демократизации, сторонники партий, истоки которых заложены в прошлом режиме, сопротивлялись продемократическим настроениям; и наоборот, там, где уходящая авторитарная элита конструктивно участвовала в процессе демократизации (Испания и Венгрия), отсутствовали расхождения, порожденные политической культурой, касающиеся основных подходов к демократии. Таким образом, поддержка новой конституции всем спектром политической и партийной элиты в Испании (за исключением Страны Басков) сыграла ключевую роль в формировании политической культуры в поддержку демократии. В то же самое время в отличие от гипотезы о действии «социального капитала», предложенной Робертом Патнэмом, те же национальные опросы и их анализ не выявили связи между поддержкой демократии и участием в политических ассоциациях второго уровня – за исключением политических партий (см. гл. 11 наст. изд.).

Линии политических разделов, основанные на религии, региональном национализме и, в меньшей степени, на социальных классах, продолжают оказывать влияние на электоральное поведение. Эти подходы также находятся под влиянием поведения политических элит, что прослеживается на примере связи между предпочтениями в отношении структуры государства и позиций по этому вопросу, занимаемых различными политическими партиями. Четкая разница между сторонниками региональных националистических партий и общенациональных испанских партий видна не только в анализе опросов общественного мнения, но и среди тех, кто поддерживает различные регионально-националистские партии, так как они артикулируют различные мнения в отношении структуры государства (и даже в отношении своей идентичности, противопоставляя множественные и частично совпадающие идентичности националистской и даже локальной идентичности), – что развивается в строгом соответствии с позицией, занимаемой политической элитой. При том что представляется крайне сложным охарактеризовать взаимосвязь между элитой и партиями, с одной стороны, выборы отдают предпочтение партиям, которые наиболее тесно связаны с их национальной идентичностью и предпочтениями касательно государственной структуры; с другой стороны, партийная элита помогает формировать эти предпочтения; анализ же линий политического раздела дает более четкие представления о значимости роли политической элиты.

На протяжении длительного времени религия играла определяющую роль в испанской политике. В ходе гражданской войны 1930-х годов произошло жесткое столкновение сторонников традиционно важной роли католической церкви в Испании и атеистов и антиклерикалов. В ходе первых демократических выборов вопрос религии вновь стал определяющим фактором, влиявшим на политические предпочтения (третьим по значимости после партийного фактора и фактора отношения кандидата от партии к премьер-министру). Однако в ходе последовавших двух десятилетий роль религии значительно снизилась и уже не являлась для избирателей определяющим фактором выбора между левыми и правыми партиями. В некоторой степени это было последствием значительной секуляризации испанского общества, произошедшей с начала 1970-х годов, при том что количество участников опроса общественного мнения в стране, определивших себя как «воцерковленных католиков», снизилось с 64 % в 1970 г. до 32 % в 2002 г. Это во многом было результатом строгого отказа партий от обсуждения вопросов, связанных с религией. Тем не менее после выборов 2000 г. правящая партия стала открыто использовать дискуссии по религиозным вопросам для достижения своих политических целей и правительство Хосе Мария Аснара вновь ввело обязательное изучение богословия в государственных школах впервые с начала транзита к демократии. Данные опроса общественного мнения 2004 г. показали, что такое изменение позиции элит отразилось на электорате и его предпочтениях: процент вариативности голосования (если устранить влияние стандартных социально-экономических факторов), зависящий от двух переменных (по отношению к религии) возрос с 0 % в 1993 г. до 15 % в 2004 г. Таким образом, после продолжительного периода упадка роль религиозного фактора вновь возросла. Это показывает, что партийные элиты стали занимать примирительные позиции по вопросам религии в период «политики консенсуса», а также наличие политически нейтральной позиции церкви в этот ключевой период транзита. Наличие таких позиций сыграло важную роль в консолидации демократии в Испании.

Случай перехода в Греции является наиболее простым в плане роли политической культуры и демократизации в целом. Греческое общество практически не испытывает политически значимых расхождений по поводу религии и классов. Земельные реформы, проведенные в начале XX в., и относительное отсутствие сектора тяжелой промышленности (что во многом закладывает основы для формирования классов и организаций рабочих) привели к практически полному отсутствию фактора классовости, при том что взаимные «этнические чистки», сопровождавшие масштабные гонения и переселения греков и турок в начале 1920-х годов, привели к гомогенизации греческой религиозной общины. Однако с началом эпохи демократизации идеологический раскол между левыми и правыми партиями привел к разобщению электората. Это наследие гражданской войны усугубилось после отстранения левых от участия в парламентском режиме 1950-х и 1960-х годов. Если бы эта политика исключения была проведена после свержения режима военной хунты в 1974 г., вероятно, что любой режим, пришедший к власти, был бы отвергнут большинством греков, сторонников левых партий, и признан нелегитимным. Благоприятное влияние на процесс демократического транзита оказал тот факт, что, как было отмечено выше, политика национального примирения, проводимая Караманлисом с самого начала транзита, заложила основы для консолидации демократии, устранив этот потенциально опасный барьер. В итоге Греция стала лидером по числу сторонников демократии среди населения. Данный факт может быть отражением того, что исторически именно в Греции зародилась демократия. Вероятно, что это является также последствием непродолжительности периода правления военной хунты и полного отсутствия поддержки и признания хунты со стороны населения.

Наконец, при рассмотрении транзита в Португалии необходимо отметить два важных периода – период первых лет после революции и относительно недавний период, последовавший за транзитом к демократии. Есть две причины, по которым поддержка демократии в Португалии вначале была слабее, нежели в других странах Южной Европы, и почему она усилилась в более поздние годы. Прежде всего Португальская коммунистическая партия (игравшая ключевую роль в революции) выступала против демократии. В 1970-е годы и вплоть до середины 1980-х годов она имела значимое количество голосов избирателей – 15–20 %. Это резко контрастирует с продемократической позицией Коммунистической партии Испании и ее электората. Вторая причина заключена в том, что португальские институты демократии того периода были слабыми и неэффективными. Военные продолжали оказывать ключевое воздействие на политику в стране до 1982 г., а правительства были нестабильными, разобщенными, и зачастую неспособными выполнять свои функции. При том что данных опросов общественных мнений за тот период по Португалии, в отличие от Испании и Греции, нет, другие методики измерения отношения граждан к режиму четко показывают отсутствие поддержки режима со стороны португальцев. По данным опроса 1980-х годов, 39 % респондентов ответили, что изменения, произошедшие после 1974 г. (т. е. после коллапса режима Салазара/Каэтану), были негативными, и только 18 % сочли их положительными, при том что 15 % сказали, что все осталось без изменений, и значимой была доля тех, кто не смог определиться [910] . Аналогично при ответе на вопрос, какое из правительств Португалии того периода граждане считали наиболее эффективным, 35 % респондентов ответили, что лучшим было правительство Каэтану или Салазара, и лишь 21 % называли в качестве лучших другие правительства. Данные опроса 2005 г. резко контрастируют с показателями прошлых периодов: 94 % респондентов были согласны/ абсолютно согласны с тем, что «у демократии могут быть недостатки, но в целом это наилучшая форма правления» (данные приведены на основании фактологии, изложенной на <www.cnep.ics.ul.pt>). Эти данные ясно свидетельствуют о консолидации демократии в Португалии на уровне общества в целом.