Чтение онлайн

– Наркота? – мрачно спросил Феликс.

– Синька и бабы. – Ника так сдавила ручку чашки, что расплескала кофе. Ойкнула, а пока официантка вытирала стол, смахнула слезу. Продолжила, когда они с Феликсом вновь остались вдвоём: – Но главная проблема была в том, что, набухавшись, он становился дико агрессивным и начинал бить маму. Сначала только бил, а потом, когда совсем обнаглел, бил и рассказывал о своих шлюхах. Как ему с ними хорошо. Мне потом один психолог сказал, что отец маму бил и бабами хвастался, потому что меня хотел. Типа это у него такое замещение было: у него на меня стоял, но он не мог, потому что любил маму и за это её избивал. Только я думаю, что этот «психолог» сам озабоченный по самые гланды, вот ему везде стояки и мерещатся. Он как в эту тему вцепился, так и начал мне по ушам ездить, какая я красивая, привлекательная и что нам нужно увидеться в «неформальной обстановке». Я его послала. Хотела Гордееву нажаловаться, но плюнула: что этому ублюдку можно пришить? Я ведь правда не то чтобы уродина, а в то время уже была совершеннолетней, так что ничего ему не пришьёшь. А отец, я думаю, от синьки и безнаказанности поехал, ничего такого, о чём «психолог» говорил, там не было. – Ника посмотрела на кружку, но не притронулась. – Последний год был адским, я убегала, потому что не могла там оставаться, но одновременно не хотела убегать, боялась оставлять маму одну. Да и она потом ходила по району, искала меня, а мне было стыдно. Ты не представляешь, Вербин, как мне было стыдно. Но ещё больше мне было страшно. А когда страшно, на стыд плевать.

– Тебя он тоже бил?

– Да. – Голос прозвучал очень ровно. – Я его боялась, в шкаф залезала… иногда даже до того, как он в квартиру входил. Но однажды… мне было тринадцать… не выдержала и бросилась на него – чтобы защитить маму. Тогда он избил меня в первый раз. – Ещё одно лёгкое движение рукой, ещё одна слеза улетела прочь. – Вербин, у тебя когда-нибудь было чувство, что ты не хочешь идти домой? Просто невозможно идти домой, потому что там – плохо. Дома плохо, представляешь? В месте, которое должно быть крепостью. Там, где всегда можно спрятаться – там плохо. Я не хотела идти. Наверное, поэтому теперь живу в квартире бабушки. Нет, конечно, она крутая, удобная, расположена отлично, но я думаю, что если бы отец не разрушил мой дом, я бы жила в нашей квартире, а эту сдавала. Это было бы выгоднее. Но я не могу там жить, мне там до сих пор очень плохо.

Официантка спросила про десерт, они ответили, что нет. И ещё кофе нет. Они просто хотели посидеть вдвоём.

– В тот вечер было… – Она покачала головой. – Чуть не сказала: «особенно плохо». Плохо было каждый вечер, когда отец напивался. А когда не напивался – было никак. Вообще никак, потому что он очень скоро перестал извиняться за своё поведение. Сначала просил прощения, валялся у матери в ногах, потом стало обыденно. Так вот, в тот вечер он не напился, но я поняла, что у него что-то случилось и он обязательно сорвётся на маму. Так и вышло: слово за слово, всё громче и громче, а потом звук удара. Вскрик. Они были на кухне, а я… у меня в тот вечер тоже было ужасное настроение: к обычному дерьму добавились неприятности в школе, поэтому я напала на отца. Впервые с того случая… Напала сзади и ударила очень сильно, целясь в голову. Отец, конечно, не упал без сознания, только разозлился. Мне показалось, что он схватил нож. Но, может, только показалось. Я не знаю. Я была одета, сорвала куртку с вешалки и убежала. Думала, или у подруги переночую, или вечером приду поздно, когда он заснёт. У нас парк недалеко, в него сначала пошла. А он – за мной. Я не подумала, что он за мной побежит. Испугалась. И ещё больше испугалась, когда поняла, что времени много и в парке нет никого. Ну, почти никого. Хорошо, листва ещё не везде облетела, можно было спрятаться кое-как… Я кое-как и спряталась. За кусты какие-то зашла, там ещё дерево росло, я к нему прислонилась и разрыдалась. Только тихо, чтобы он не услышал. Внутри рыдала в голос, а снаружи всхлипывала только. И трясло меня жутко. Может, и от холода тоже, но от страха – точно. Я не помню, сколько простояла, то ли минуту, то ли десять. А потом услышала за спиной мужской голос: «Что случилось?» Хотела обернуться, а он такой: «Не оборачивайся». И за плечо меня взял, не позволяя даже голову повернуть. «Расскажи, что случилось». Вот тогда, Вербин, мне стало страшно. Очень страшно. Потому что до этого момента всю свою жизнь я боялась. А там, в парке, мне стало по-настоящему страшно. Хотя голос был очень мягким, спокойным таким. Я стояла абсолютно одна в тёмном парке, мне было страшно, он не повторял вопрос, ждал, и я поняла, что единственный для меня выход, единственный возможный выход – это всё рассказать. И я рассказала. Примерно как тебе сейчас, только короче, потому что боялась затягивать. Тогда мужчина спросил: «Он здесь?» Я ответила: «Да». И знаешь, что он сказал? Не сразу, где-то, наверное, через двадцать ударов сердца. Он сказал: «Так даже веселее получится…» Я не поняла, что он имеет в виду. А он повернул меня налево и спросил: «Это он?» А по дорожке шёл отец. Я ответила: «Да». – Пауза. – Что мне ещё оставалось?

И Вербин положил ладонь на её руку. И чуть сжал.

– Он сказал: «Дождись меня здесь. Но не оборачивайся, смотри только вперёд. Договорились?» Я ответила, что да, договорились. Потом услышала шаги по листве, потом – звук выстрела… точнее, догадалась, что это выстрел, потому что получился очень-очень тихий хлопок, а потом, когда он вернулся и опять встал за моей спиной, спросила: «Что теперь будет?» А он ответил: «Теперь ты будешь мне должна».

Вот так двенадцать лет назад в осеннем питерском парке была заключена сделка.

– Я не видела его лица, только голос и фигуру, когда он проходил по дорожке. И фигура не совпадает с той, что ты описал: Охотник ниже тебя, худощавый, совсем не громила.

– Он просил вернуть долг? – тихо спросил Феликс. И только сейчас понял, что его ладонь всё ещё накрывает руку девушки. Но не убрал её.

– Давай сыграем в игру «Верю – не верю», – криво улыбнулась Ника, глядя Вербину в глаза. – Я сама догадалась о Куммолово. Он, кстати, меня похвалил.

– Верю, – спокойно произнёс Феликс, продолжая держать руку девушки.

– Он сказал, что смерть Барби связана с «Магазинчиком сломанных кукол», и велел об этом написать.

– Верю.

– Он сказал, во сколько я должна быть в «Манеже», чтобы увидеть Алёну Иманову, велел дождаться и сфотографировать её, когда она будет смотреть на картину. Сфотографировать и выложить. Но я не смогла. Когда увидела Алёну – не смогла. Это нельзя ни фотографировать, ни выкладывать… Как бы от тебя ни требовали, чем бы ни угрожали – нельзя, просто нельзя. Я так ему и написала. Он сказал, что понимает. – Ника попыталась освободиться, но Феликс не позволил ей убрать со стола руку. Она поняла. Едва заметно улыбнулась. – Теперь ты знаешь обо мне всё, Вербин, вообще всё.

Могут ли её показания помочь в расследовании? Нет. Голос, который она слышала двенадцать лет назад? Неясная фигура в парке? Это не доказательства. Или – не те доказательства, что перевесят найденное в доме Гойды орудие убийства.

– Что скажешь? – очень тихо спросила девушка.

– Скажу, что тебе пришлось многое пережить.

– И всё?

Он по-прежнему держал её руку.

– Ты хотела услышать что-то другое?

Ника ещё ниже опустила голову.

* * *

Известный бизнесмен оказался Абедалониумом! И убийцей!

Ада отложила планшет только после того, как Феликс уселся напротив, но положила так, чтобы Вербин увидел броский заголовок. И только потом погасила экран. А ответив на приветствие, поинтересовалась:

– Вам понравилось дело, которое я для вас нашла?

Ответ он подготовил заранее:

– Благодарить не стану.

– Рада, что понравилось.

Феликс вежливо склонил голову. Они оба понимали, что ничего, кроме вежливости, полицейский предложить не мог.

– Полина передаёт привет. – Ада сделала глоток белого вина. Предлагать что-либо Вербину не стала. – Она впервые оказалась в центре настоящего полицейского расследования и до сих пор пребывает в приподнятом настроении. А самое главное, Полину теперь считают одним из ведущих специалистов по творчеству Абедалониума.

– Я читал её интервью.

– Жаль, что никто не взял интервью у вас.

– Я занимался скучным расследованием совершённого в Москве убийства, а не громкого питерского дела, – коротко рассмеялся Вербин.

– Рада, что получилось найти улики против Селиверстова.

– Вы не очень этому рады.

– Вы не можете знать точно. – Пауза. – Почему вы не верите в мою искренность?

На самом деле – верил. Неожиданно поймал себя на мысли, что верит в то, что Ада не соревновалась с ним, и не выжидала, когда он укажет на убийцу, а с самого начала была на его стороне и хотела, чтобы он поймал преступника. Верит. Однако мысль Вербину не понравилась, потому что… Чтобы ни делала Кожина, на второй чаше весов всегда будет лежать совершённое ею преступление. Феликс не мог доказать, но не сомневался в виновности Ады. Но доказать не мог. А когда нет доказательств, обязательно появляются сомнения. Рано или поздно.

– Вы узнали всё, что хотели?

– Нет.

– Зато вы поймали преступника и он, как я понимаю, во всём сознался.

– Селиверстова будут судить не за все преступления, которые он совершил, – спокойным тоном ответил Вербин.

Надеялся, что на этом разговор завершится, однако Ада проявила настойчивость, а он… он решил, что она имеет право знать его мнение о происходящем. В конце концов, благодаря Кожиной он оказался в Питере.

– Если я правильно понимаю, невозможно доказать, что Селиверстов нанял Гойду для убийства Алексея Чуваева?