Чтение онлайн

– Витя дал тебе сутки, – угрюмо напомнил Васильев. – И поверь, он своё слово сдержит. – Полковник помолчал. – Ну, может, не сутки, но до утра время точно есть.

– До утра… – Феликс переглянулся с Гордеевым и улыбнулся. – Постараемся успеть.

– Что задумали? – спросил Васильев.

– Почему вы мне поверили, Андрей Андреевич? – неожиданно спросил Вербин.

Полковник помолчал и усмехнулся, глядя Феликсу в глаза:

– Потому что ты предложил красивую версию, которую интересно крутить.

– Нет, – покачал головой Вербин. – Я предложил фантастическую версию, абсолютно киношную. Вы обязаны были меня высмеять или предложить протрезветь. Моя версия подразумевает, что шестнадцатилетний паренёк, потерявший в кровавом погроме обоих родителей, дом и будущее, сменил имя, завладев чужими документами, скорее всего, свидетельством о рождении, поскольку в нём нет фотографии, проехал через половину страны с младенцем на руках, начал новую жизнь и добился в ней успеха. А ещё, возможно, втайне стал знаменитым на весь мир художником, исполнив мечту детства. Почему вы согласились с моей версией, которая никак не объясняет, для чего мальчишке понадобилось менять имя?

– Потому что в тысяча девятьсот девяностом году погромщики растерзали семью Бориса Зиновьева и сожгли его дом, – медленно произнёс Васильев. – Возможно, произошло что-то ещё более страшное, возможно, было только это, но я уверен, что именно случившееся заставило парня сменить имя, оставило на душе неизгладимый след и…

– Наполнило яростью, – вдруг понял Вербин.

– Да, – согласился полковник.

– Невозможно представить, что он пережил, – добавил Гордеев.

– Пережил и теперь несёт в себе.

– Ярость, – повторил за Феликсом Васильев.

– И гнев. – Вербин помолчал. – Жуткое сочетание.

– Шестнадцать лет назад кто-то начал убивать гастарбайтеров из Таджикистана, – продолжил полковник. – Открыл настоящую охоту, причём, с характерным почерком: убийца перерезал жертвам горло. Исходя из этого, мы решили, что в диаспоре начались внутренние разборки, стали копать в этом направлении, но быстро выяснили, что ошиблись: не все убитые оказались связаны с торговлей наркотиками. Тогда начальство решило, что мы имеем дело с преступлением на почве ненависти, и распорядилось искать «фашистов». Провели оперативную работу, ребята с «земли» взяли двух болванов, забрали прямо с клубного мероприятия, отрапортовали, что дело раскрыли, только парни оказались непричастны, болтали помолодости много, чтобы впечатление произвести, попали под горячую руку и едва не испортили себе биографию. Убийства тем временем продолжались. Мы вывели на улицы почти вдвое больше патрулей, но всё без толку. А видеокамер в те времена было очень мало, и преступник с лёгкостью их избегал. Мигранты перестали ходить по одиночке, но это его не смутило, и у нас появилось три эпизода с двойным убийством: одного ранит, второго догонит, горло перережет, потом к первому вернётся – добьёт.

– Хорошо подготовленный физически, – оценил Феликс.

– И хорошо работающий ножом, – уточнил Никита.

– А потом случился большой скандал. – На замечания подчинённых Васильев не среагировал. – Слышали такое имя: Баходурхон Хаёев?

– Нет.

– Нет.

– Таджикский писатель. Сначала активно выступал на митингах националистов, но после начала гражданской войны перебрался в Москву, стал общественным деятелем в сфере правозащиты и специально приехал в город, посмотреть, как полиция борется с фашизмом. Пробыл у нас три дня, везде появлялся в сопровождении журналистов и под усиленной, разумеется, охраной. Потом соблаговолил сообщить, что «полиция делает всё возможное, но могла бы стараться лучше», и вернулся в Москву. Но до дома не доехал – ему в подъезде горло перерезали. И после этого убийства прекратились.

– Просто прекратились? – Феликс понял, что ожидал именно такого ответа.

– Просто прекратились, – подтвердил полковник. – Как в случае Подлого Охотника. Убийства прекратились, словно убийце…

– Стало скучно, – неожиданно закончил за Васильева Вербин. И прищурился: – Словно он потерял к происходящему всякий интерес.

шестнадцать лет назад

– Это…

– Да, – вздохнул он, отводя взгляд. – Это именно то, что тебе кажется.

Юлить не имело смысла. Никакого смысла, настолько всё было очевидным.

– О господи.

Она не прошептала, не выдохнула, не вскрикнула. Показалось, что она подумала, а он услышал. Они знали, что он слышит всё, о чём она думает. Чувствует всё, что чувствует она. Понимает каждый жест. А она всей собой ощущала его. И странно, что ему удавалось так долго скрывать от неё… себя. Себя настоящего. Себя, которого она, возможно, чувствовала, но увидела только сейчас.

Случайно.

Судьбе почему-то нравится играть в случайности. Нравится представлять предопределённое оказией.

Она проснулась среди ночи, потому что его не было рядом. Подумала, что пошёл попить, или в туалет, или ему позвонили, и решила подождать. А потом услышала, как открылась и закрылась входная дверь, очень тихо, не различила, если бы задремала, и поняла, что он выходил из квартиры. Выбежала встречать… Романтично, в одной футболке… В его футболке, которая была ей чересчур велика, которую она обожала надевать, когда ночевала у него…

Выбежала. Увидела его на кухне.

И сразу всё поняла.

Ведь о том, что кто-то убивает гастарбайтеров, говорил весь город. А на его брюках была кровь, потому что сегодня он не сумел сделать всё чисто. Случайность… А на рабочем столе лежал нож. Не кухонный. Чёрный боевой нож, предназначенный для человека. Но главное – взгляд. Взгляд всё сказал. Успел сказать до того, как он его спрятал. Взгляд спрятал. Нож остался на столе.

– Не думаю, что Господь когда-нибудь меня простит, – тихо сказал он. – Но у тебя есть шанс не касаться всего этого.

– О каком шансе ты говоришь? – Она действительно не понимала. Потому что в голове звенело, внутри было очень-очень холодно, а губы и руки дрожали. Дрожали так, словно нож предназначался ей.

– Твой шанс – ни о чём меня не спрашивать. А ещё лучше… – Он помолчал, потому что никак не мог, а точнее, очень боялся произнести следующую фразу. – Будет лучше нам с тобой…

И почувствовал, что она сжала его руку. Почувствовал, потому что до сих пор не поднимал голову, прятал глаза, даже когда услышал, что она сделала шаг. Не смотрел на неё.

Он тоже дрожал, но её прикосновением понял, что она – перестала.

– Не надейся ни на первое, ни на второе. – Она сказала твёрдо.

Он вздрогнул.

Она повторила:

– Не надейся.

И тогда он понял, что она будет рядом навсегда. И перестал дрожать. Прижал к себе крепко, не позволяя ей посмотреть в его глаза. В которых стояли слёзы. Он очень хотел, чтобы она воспользовалась шансом. Он был уверен, что умрёт, если она воспользуется шансом.

А когда слёзы высохли, и он почувствовал, что голос не будет дрожать, он рассказал то, что не рассказывал никому, и думал, что никогда не расскажет. Что умрёт с этой болью.