Чтение онлайн

Медленно я начал направлять этот слабый поток внутрь, в пространство собственного черепа. Я не пытался выстроить атаку или грубый барьер — на такое мне бы банально не хватило навыков.

Вместо этого я просто начал напитывать голову и особенно уши как можно более плотной мировой аурой.

Это был мучительно сложный, изнурительный процесс. Я чувствовал, как мельчайшие капли пота выступают у меня на лбу и на спине под колючей робой, но я сидел абсолютно недвижимо, с тем же застывшим, идиотским выражением просветления на лице.

И постепенно я начал ощущать разницу. Ее слова, ее «истина», доходили до меня теперь будто через толстый слой ваты или плотной воды. Они теряли свою первоначальную эмоциональную заряженность, свою убедительную силу, свой гипнотический ритм.

Теперь это были просто слова. Пустые, фанатичные, лишенные всякого смысла и логики слова.

Я сидел в своем самодельном, шатком ментальном коконе, внешне — идеально послушный и обращенный последователь, внутренне — снова холодный, расчетливый и циничный наблюдатель, и просто слушал, как она вещает об очищении и силе духа.

Проповедь закончилась через два часа так же внезапно, как и началась. Инола ушла и белые тени беззвучно растворились по периметру зала, оставив нас в звенящей, давящей тишине, нарушаемой лишь тяжелым, почти хриплым дыханием моих «собратьев» по несчастью.

На обед, а затем и на ужин снова принесли ту же самую серую, безвкусную кашу и мутную воду в жестяных кружках. Но теперь уже никто не возмущался, не брезгливо морщился.

Напротив, они ели эту бурду с видом истинных гурманов, смакуя каждую безвкусную, клейкую ложку, их глаза сияли иррациональной благодарностью и фанатичным просветлением. Я механически заставлял себя делать то же самое, тщательно изображая на лице то же блаженное, умиротворенное выражение, но каждый глоток этой похлебки отзывался во мне глухим, яростным протестом.

Вечером настало время для повторения проповеди. Инола вернулась на свое место, и ее голос, усиленный все той же коварной, вязкой аурой, снова попытался просочиться в мое сознание.

Мой самодельный, неуклюжий кокон из собственной мировой ауры вроде бы держался, но психическое напряжение от необходимости поддерживать барьер было колоссальным. Я чувствовал, как виски сдавливает тугим, невидимым обручем.

Я сидел, не двигаясь, с застывшим лицом идиота, в то время как внутри моего черепа шел непрерывный, изматывающий бой за сохранение рассудка и независимости мышления.

После еще двух часов нам позволили продолжить спать на выданных грубых циновках. И те, кто еще сутки назад не лег бы даже на чуть менее мягкий, чем привык, матрас, легли на них с почти радостными, облегченными вздохами, как будто укладывались на самые нежные пуховые перины.

На следующее утро, едва занялся серый, безрадостный рассвет, нас разбудили. Я открыл глаза, все еще чувствуя тяжелую, свинцовую усталость в голове от постоянной ментальной концентрации, и медленно, стараясь не привлекать внимания, осмотрел зал. То, что я увидел, заставило ледяную, скользкую змею проползти по моей спине.

Мои собратья по несчастью просыпались с блаженными, безмятежными улыбками. Они обнимались, как братья, с искренней теплотой помогая друг другу подняться на ноги, словно старые, верные друзья.

Один молодой парень из маркизской семьи, который всего два дня назад рыдал в истерике, размазывая по лицу грязь и слезы, теперь с неподдельным восторгом разглядывал складки своей грубой, колючей робы.

— Какая благодать! — прошептал он, проводя ладонью по жесткой ткани. — Ничего лишнего. Ничто не отягощает дух, не отвлекает от мыслей о возвышенном.

Другой с почти чувственным наслаждением потягивался на сыроватой циновке, при этом громко рассуждая о «благословенной твердости, выпрямляющей хребет, согнутый грехом и роскошью».

Их мозги были не просто промыты. Они были переформатированы, переписаны начисто.

Утренний завтрак был тем же самым. Они ели свою безвкусную кашу, с жаром восхищаясь ее «чистотой» и «спасительной простотой». А потом произошло нечто, что окончательно и бесповоротно убедило меня в масштабах надвигающейся катастрофы.

Один из графчиков, тот самый, что с брезгливостью отказался от еды в самый первый день, вдруг с яростным, почти экстатическим криком вскочил на ноги и изо всех сил ударил ногой по изуродованному, но все еще богато украшенному лепниной камину.

— Долой скверну! — завопил он, его лицо исказилось в гримасе священного гнева. — Долой тлен и роскошь, разъедающие наши души!

Его исступленный крик стал спусковым крючком. Как по незримой команде, все они, с тем же фанатичным, неземным блеском в глазах, дружно бросились крушить то немногое, что еще осталось от былого великолепия особняка.

Они с остервенением ломали резные стулья о стены, с дикими воплями разрывали в клочья обугленные гобелены, били кулаками и ногами по последним уцелевшим витражным стеклам.

И во главе этого безумного, хаотичного шествия, с лицом, искаженным священным экстазом, был сам граф Орсанваль. Он с диким, животным ревом крушил кочергой собственные мраморные статуи, с наслаждением топтал фамильное серебро, срывал со стен и рвал на части портреты своих знатных предков. Он уничтожал свое наследие, свою историю с куда большим рвением и яростью, чем любой из его гостей.

Захватчики не вмешивались. Они следовали за нами, наблюдая за этой вакханалией разрушения с тем же каменным, отрешенным спокойствием.

Они достигли своей цели. Они превратили гордых, избалованных жизнью аристократов в послушное, единое стадо фанатиков, с радостью и энтузиазмом уничтожавших последние материальные символы своей прежней жизни.

Мне не оставалось ничего другого. С таким же диким криком я присоединился к всеобщему вандализму. С силой ломал ножки изящных стульев, срывал со стен и рвал в клочья обгоревшие шторы, изображая тот же священный пыл и ненависть к «скверне». Я был актером на гигантской сцене, полной настоящих сумасшедших, и малейшая ошибка в моей игре, малейшая трещина в образе означала бы скорый и страшный конец.

Когда особняк был окончательно превращен в единую, бесформенную груду мусора и обломков, они, запыхавшиеся, грязные, но невероятно счастливые и умиротворенные, стали возвращаться в центральный зал, готовые с новыми силами воспринимать полуденную проповедь.

Мы уселись прямо среди обломков, которые сами же и создали, и на их лицах было одно лишь выражение праведного, чистого умиротворения.

Именно в этот момент в зале снова появилась Инола. Ее безразличный взгляд медленно, оценивающе скользнул по залу, по нашим грязным, запыленным, но сияющим от счастья лицам, по тотальным руинам, что мы собственными руками сотворили.