Чтение онлайн

На ее тонких, бледных губах играла легкая, едва заметная, но от того не менее пугающая улыбочка глубочайшего удовлетворения.

— Вы сделали большой и важный шаг на пути к своему очищению, — произнесла она, и ее голос снова зазвучал с той же гипнотической, пронизывающей силой. Я мгновенно, до предела усилил свой внутренний ментальный барьер. — Но истинное, полное очищение начинается не с разрушения вещей, а в сердце и в разуме. И теперь я хочу побеседовать с каждым из вас. Лично. Услышать ваши сомнения, ваши надежды, ваше искреннее стремление к свету и истине.

Она сделала театральную паузу, и тишина в зале стала абсолютной, звенящей.

— Граф Орсанваль. Начнем с тебя. Пойдем со мной.

Графа увели в один из немногих уцелевших боковых покоев, и тяжелая дверь с глухим стуком закрылась за ними. Я не сводил с нее пристального взгляда, продолжая изображать на лице блаженное, отрешенное спокойствие, но все мое существо было напряжено до предела, как струна.

Я внимательно наблюдал за теми, кто возвращался.

И разница в их состоянии до и после была разительной. После проповедей они стали спокойными и умиротворенными, после разрушения особняка довольными и полными восторга.

После личной беседы с Инолой в их глазах зажигался нехороший, неукротимый огонь фанатизма, жуткий и всепоглощающий. До этого они в основном молчали, погруженные в свое новое, пассивное состояние. Теперь же они начинали активно говорить, их переполняла потребность делиться.

— Такая глубина мыслей… такая кристальная ясность! — с нездоровым жаром шептал вернувшийся граф, его пальцы судорожно теребили края грубой робы. — Я наконец-то все понял до самого основания! Все наши мнимые страдания, все несчастья этого мира — они проистекают лишь от пагубной привязанности к материальному!

— Она… она указала мне прямо на мои самые сокровенные, личные грехи, — с восторгом признавалась баронесса, обращаясь к сидевшей рядом даме, и в ее голосе звучала почти радость. — На мои двести пар туфель, на мои перстни и ожерелья… я теперь вижу, что каждая безделушка была новым гвоздем в крышке моего духовного гроба! Как я могла быть столь слепа все эти годы?

Сначала это были просто тихие, восторженные беседы между собой. Но постепенно, с увеличением количества фанатиков, окончательно обращенных Инолой, они переросли в нечто иное, куда более опасное.

Восхищение доктриной и самой Инолой начало становиться агрессивным, навязчивым, нетерпимым. Они не просто верили — они с пеной у рта требовали такой же слепой веры от любого, кто находился рядом.

— Ты все еще сомневаешься? — вдруг резко и громко обратился тот самый графчик, что первым отказался от еды, к молодому виконту, который сидел, спокойно улыбаясь и явно восхищаясь своей тотальной бедностью, но без того исступленного, дикого блеска в глазах. — Ты не чувствуешь в себе благодати? Ты не ощущаешь, как скверна покидает твое тело с каждым вздохом?

Виконт, все еще находящийся под общим, массовым внушением, лишь добродушно покачал головой.

— Я счастлив, брат. Я обрел покой в душе.

— Покой? — взвизгнул графчик, и его лицо мгновенно исказилось гримасой чистейшей ярости. — Это не просто покой! Это огонь! Очищающий, божественный огонь! Ты должен гореть! Гореть, как горю я!

Он вскочил на ноги и с размаху, со всей силы ударил виконта кулаком в лицо. Тот с немым изумлением повалился на бок, но графчик не унимался. Он с диким воплем набросился на него, осыпая беспорядочными ударами, выкрикивая отрывки только что услышанных проповедей.

— Долой сомнения! Очистись через боль! Прими Истину всем своим существом!

Никто из присутствующих не вмешался. Остальные «просветленные» смотрели на это зрелище с горящим одобрением, некоторые даже подбадривали его выкриками.

Белые робы захватчиков оставались абсолютно неподвижными, их капюшоны были направлены в сторону драки, но они не делали ни малейшего движения, чтобы ее остановить. Это явно было в рамках их плана.

Ледяной, тошнотворный ужас сковал мне желудок в тугой, болезненный комок. Массовые проповеди с использованием мировой ауры были одной, пусть и сложной, вещью. Я мог как-то защититься и не показать, что на меня внушение не действовало.

Но личная, один на один беседа с Инолой, с ее уровнем Эпоса и отточенным мастерством? Она будет пристально смотреть мне прямо в глаза, будет говорить со мной целенаправленно, без помех.

Мое самодельная, грубая ментальная защита не выдержит такого мощного, сконцентрированного давления. Она вскроет мою симуляцию за считанные секунды. Увидит за маской блаженного идиота холодный разум, абсолютно не затронутый ее учением и сохранивший полную независимость.

И тогда мне наступит немедленный конец. Меня не просто быстро и безболезненно убьют. Со мной сделают то же, что и с этими несчастными, но с удесятеренным пристрастием.

Вырвут мою волю с корнем, перемолотят все, что составляет мою личность, и заменят это послушным, восторженным рабством, лишенным даже намека на прежнего меня.

Сидеть сложа руки и просто пассивно ждать, пока моя очередь подойдет, было чистым, беспросветным самоубийством. Бежать было абсолютно некуда — нас плотно охраняли. Оставался лишь один возможный путь — нападение.

Не в смысле физической, бесполезной атаки на охрану — это был заведомый, мгновенный проигрыш. Нет.

Мне нужно было атаковать их собственный, выверенный план. Сломать их игру изнутри. И сделать это нужно было до того, как Инола произнесет мое имя и пригласит меня на свою душевную беседу.

Мне нужно было действовать. Немедленно. Пока у меня еще оставалось хоть какое-то, пусть и призрачное, окно возможностей и хотя бы иллюзия контроля над ситуацией.

Пока очередного аристократа — на этот раз молодого барона с немного испуганными глазами — уводили в покои Инолы, я сделал глубокий, почти незаметный вдох, сжимая и разжимая онемевшие кулаки в карманах своей грубой робы.

Когда дверь с глухим стуком закрылась, я резко вскочил на ноги. Не просто медленно поднялся — я буквально взметнулся с таким внезапным, нечеловеческим порывом, что даже несколько ближайших белых роб повернули в мою сторону свои безликие капюшоны, в их позах появилась едва уловимая готовность.

— Братья! Сестры! — мой голос прозвучал оглушительно громко, намеренно срываясь на визгливый, экстатический вопль. — Мы все еще спим, убаюканные остатками скверны! Мы все еще цепляемся за призраки и тени нашего греховного прошлого!

Я уставился на молодого виконта, того самого, которого недавно жестоко избивали. Его лицо было распухшим и разбитым, но в глазах все еще оставалась та самая тупая, пассивная покорность.

— Смотрите на него! — я пронзил его дрожащим пальцем. — Он продожает довольствоваться покоем даже после того, как ему попытались передать очищающее пламя! Он счастлив тем, что просто сидит и пассивно ждет, когда благодать сама снизойдет на него! Но благодать не дается пассивным и слабым духом! Ее нужно вырвать с кровью! Выжечь из себя каленым железом каждую, даже самую мелкую крупицу скверны!