Чтение онлайн

Мошу одолевал сон. Он сидел с полузакрытыми глазами и заиндевелыми бровями.

– Телевизор сегодня смотрели?
– Махмуд обратился со своим вопросом скорее к Темиру, чем к Мошу. Темир, вырулив лодку в нужном направлении и придерживая руль локтем, прочищал отрезком проволоки свой длинный мундштук кизилового дерева. Прочистив, сунул в рот, продул его, потом все так же неспешно достал из кармана пачку "Авроры" и вставил сигарету в мундштук. Полез в плащевой карман за самодельной зажигалкой-пистолетом, зажег и затянулся с наслаждением. И посасывая мундштук, ответил, что не знаю, как Мошу, а я телевизор не смотрю, у меня от него голова раскалывается.

– Чер-те что в мире творится, Темир. Всюду воюют.

– Мне-то что?

– Люди же гибнут!

– Мы же не гибнем!
– сказал Темир осипшим от табака голосом.

– А ты что нашей погибели хочешь?
– засмеялся Махмуд.

– Я, брат насмотрелся на своем веку человеческой гибели. Не приведи никому господь!

Но Махмуд уже пожалел, что затеял с ним этот разговор. Пиши пропало, подумал он, сейчас начнет в тысяча первый раз рассказывать историю своей горькой жизни, как, вернувшись с войны, застал свою жену Тамару с молодым русским солдатом, потом пойдет честить всех подряд в мире женщин, ни сестры, ни матери ничьей не пощадит. Излившись потоком бессвязных слов, он вдруг иссякнет и, глядя перед собой опустевшими глазами, только и будет бить себя по коленям и приговаривать: "Эх, вашу мать... Эх, нашу мать..."

Но Темир не всегда говорил о своей злосчастной доле, вернее сказать, в трезвом состоянии он этой темы не касался, а если при нем заходила речь о войне, молча стушевывался. Но стоило ему выпить в станционном буфете один-два стакана крепленого вина, как он начинал говорить и ругаться, изливать свое изболевшееся сердце первому встречному и, случалось, плакал... Куда денешься! Другой кто от такого крушения жизни умом бы тронулся, а он еще ничего, держится.

На железнодорожной станции, куда Темир приходил из греческого села, где проживал постоянно, его знали даже бездомные собаки, слонявшиеся по путям.

Приходил он обычно в базарные дни, когда на станции было людно, и в красной сатиновой рубахе, туго подпоясанной тонким юфтевым пояском, в высоких надраенных до глянца сапогах, с приглаженными редкими волосами на голове, надушенный одеколоном, входил в тесный, полный мух и окурков, станционный буфет. Завидев его, буфетчик Керим вместо приветствия произносил несколько татарских ругательств, из тех, каким его Темир обучил, и оба они довольные, громко смеялись.

Когда Темир смеялся, обнажались его кривые желтые зубы, похожие на сигаретные окурки, а узкие раскосые глаза исчезали в набегающих морщинах век. "Помереть мне!
– говорил Темир буфетчику Кериму.
– Ты должен был татарином родиться, ты наш язык похлеще меня знаешь. Эх, мать вашу..." заканчивал он, и буфетчик знал, что время наливать ему вино. Денег Керим с Темира не брал, поил его задарма.

Темир, объездивший свет от Сибири до Кавказа, не сыскавший себе нигде пристанища, обосновавшись, наконец, в старинном греческом селе на берегу Куры, полагал пожить тут года два-три, а там, с богом, и на землю отцов вернуться. Но шли годы, и мир в глазах Темира совершенно переменился. Неизменными в этом мире оставались только Тамара и молодой солдат. Однажды, в первые годы своего приезда, Темир, напившись, поведал буфетчику Кериму историю своей злосчастной жизни, и Керим навечно пожалел Темира, как жалел бездомных собак, слонявшихся возле буфета. Вечером, дома он рассказал историю жизни Темира своей старухе-матери, и мать сказала: "Дитя мое, будь добр к нему, помогай ему, благое, угодное богу дело, ведь этот Темир или как его там, ведь это же сирота божья!..".

В следующий базарный день, когда Темир пришел в станционный буфет, Керим заявил ему, что, мол, отныне ни рубля с тебя не возьму, пей, сколько влезет, закусывай, чем бог послал, а медяки твои мне без надобности, так, мол, и знай, потому как для чего же еще человек человеку нужен в нашем мире? Так и сказал. Темир повеселел, оттаял ком желчи, сыздавна застрявший у него в груди, раскрошился и вышел вон, и кровь у него в жилах вроде как обновилась, и на радостях он поспешно побежал за станционный буфет и в укромном месте опорожнил свой мочевой пузырь. Потому что злосчастный этот человек, погрязший в бедах, изверившийся в роде человеческом, нежданно-негаданно обрел на земле человека - это ли не милость судьбы?

– Слушай, Темир, на тебя трезвого смотреть жалко, плакать хочется, Хазрат Аббасом клянусь!
– не отставал от татарина Махмуд, то ли от страха, то ли от скуки.
– Человек должен держать себя в равновесии, понимаешь? А ты днем один человек, вечером - совсем другой. Днем поглядишь на тебя - святой, да и только!

– И я не святой, и ты не святой, оба мы с тобой одной бязи лоскуты. Темир затянулся, раза два кашлянул.
– Эй, Махмуд!
– почему-то громче обычного сказал он.
– Вот ты говоришь - война, воюют, стреляют, друг дружку истребляют? А я говорю - поделом, к дьяволу! Мне что, больше всех дела до вселенского горя, а? Я так понимаю, дорогой, что рано или поздно и Темира в могилу сволокут, и все друг дружку прикончат, и на этом точку поставят. И сказать тебе, почему? Потому, что человек должен быть человеком. А мы, мы все, и большие, и малые, мы человечность свою утратили. Я хочу вот что сказать - мы все превратились в гульябаны*!

______________ * Гульябаны - мифический дикий человек, обитающий в горных лесах, здесь чудовище.

Мошу проснулся, открыл глаза и захихикал.

– Смеешься, Мошу? Думаешь, если меня зовут татарин Темир, так у меня на плечах головы нету?

– Есть, дорогой, есть, - Махмуд легонько ткнул Мошу в бок, гляди мол, как я его сейчас разыграю...
– Есть, да еще какая, с лошадиную, небось, размером! Вот только в нем размягчение мозга произошло, подтаял он у тебя маленько!
– Они с Мошу расхохотались и ждали, что Темир разразится каким-нибудь смачным ругательством, как всегда и по-татарски, и по-русски, но Темир, против обыкновения, и бровью не повел. Он помолчал немного и снова за свое:

– Айя, Махмуд!
– сказал он.
– Ты человек ученый, на три деревни единственный фельдшер, райкому ровня, не меньше. У кого что заболит - за тобой посылают. Но ты ведь пустомеля, Махмуд! И знаешь, почему?

– Почему?
– построжавшим вдруг голосом справился Махмуд.

– А потому, брат, что ты горя не видел.

– Это я горя не видел?
– Махмуд повернулся к Мошу, словно призывая его в свидетели.
– Слыхал, что мелет? Да я с пяти лет отца-матери лишился. Доныне бабушку свою единственную без слез вспомнить не могу. Или это, по-твоему, не горе?

– Ну, лишился, а дальше что?

– А дальше - родственники меня подобрали, тетка по матери...

– Ну, а дальше?

– А что дальше? Кормила, одевала, растила... Царство ей небесное, да полнится светом могила ее... Эй ты!
– взорвался вдруг Махмуд.
– Кому я что худого сделал, а?
– в голосе у него звучала обида.

– Опять ты ни черта не понял!
– засмеялся Темир.
– Я о другом толкую, Махмуд. Есть люди, от рождения горемычные, а есть, что родятся беспечальными, так и живут всю свою жизнь беззаботно. Ты - из последних, Махмуд.

– Что же делать прикажешь? Плакать и рвать на себе волосы, что негры друг в дружку стреляют?.. Сегодня по телевизору видел... кошмар!..

– Ну вот!
– тряхнул головой Темир.
– А я тебе о чем толкую? Черные истребляют черных, белые - белых, а почему? Потому, братец ты мой, что человеки человечность свою потеряли, чудищами стали. Дикими, что тот гульябаны.

Не ожидал Махмуд такого поворота, даже голова у него разболелась. Нет, не то говорит Темир - путаник, то по подкове ударит, а то по гвоздю.