Чтение онлайн

Первые, самые приблизительные слухи о развернувшемся в Сибири крупномасштабном мятеже начали курсировать по Томску уже вечером 25 мая. Именно тогда в военно-революционный штаб поступило ошеломляющее известие о событиях в Мариинске. Об этом через тайных осведомителей сразу же узнали местные подпольщики и постарались как можно скорее распространить долгожданную новость в среде своих единомышленников. Не менее оперативно сработало и так называемое сарафанное радио, в течение нескольких часов оповестившее и растормошившее значительную часть городского обывательского населения. А когда на следующий день в одной из томских газет появилось небольшое, но уже полуофициальное сообщение о мариинских событиях, некоторые из жителей, как мы уже указывали выше, предчувствуя, что вскоре и в их городе могут начаться серьёзные вооруженные инциденты, до того разволновались, что даже в спешке стали покидать родной Томск.

Вся территория Томской губернии указом военно-революционного штаба после полученных известий из Мариинска, а потом и Новониколаевска была сразу же объявлена на военном положении [427] . В район Мариинска, а также в помощь новониколаевским товарищам томские большевики в ближайшие же дни (27–28 мая) выслали два небольших красногвардейских отряда. Оба они проследовали по железной дороге через станцию Тайга. Здесь, кстати сказать, они встретили не очень радушный приём со стороны местных железнодорожников, поддавшихся, как мы уже отмечали в одной из предыдущих глав, правоэсеровской агитации и ещё до всех этих событий осуществивших попытку мирного отстранения большевиков от власти в своём станционном посёлке. Ну а когда в Тайгу пришли известия о свержении вооруженным путём Советов в Мариинске и Новониколаевске, железнодорожники местного депо одобрили и поддержали выступление поселковых подпольщиков, совместными усилиями распустив исполком и передав всю полноту власти избранному ими комитету общественного спасения.

Последнее обстоятельство также в немалой степени побудило томских коммунистов направить на станцию Тайга дополнительные воинские силы и специальную делегацию во главе с военным комендантом Томска Иваном Лебедевым. Последний был в прошлом профессиональным военным, имел звание капитана, поэтому именно ему поручили организовать первую линию обороны в районе станции Тайга, после чего, если позволит оперативная обстановка, выдвинуть часть сил в район Юрги [428] . Вместе с ним тогда же и с той же целью прибыли из Томска: заместитель начальника городской Красной гвардии Михаил Александров, член исполкома П. Коляда, а также ещё один весьма видный советский функционер — левый эсер Николай Мазурин — член исполкома совета железнодорожных депутатов Томской железной дороги и одновременно (с мая месяца) главный советский комиссар этой дороги.

Мазурин во время начала чехословацкого мятежа находился в Красноярске, оттуда он сразу же отбыл в Мариинск с поручением от Енисейского исполкома заключить с восставшими легионерами перемирие хотя бы на несколько дней. Однако переговоры с капитаном Кадлецом — вождём повстанцев — ни к чему положительному для большевиков не привели, и Николай Владимирович тем же следом выехал из Мариинска в Томск для того, чтобы в губернском центре срочно организовать отряд красных железнодорожников и направить их на борьбу с мятежниками. Отсюда Мазурин 28 мая и проследовал на станцию Тайга, оставил там в распоряжение Лебедева набранную в Томске вооруженную группу железнодорожников, а сам двинулся дальше на анжеро-судженские шахты — формировать дополнительные силы для отпора врагу.

Усилиями томских большевиков в деповском посёлке Тайга очень быстро был восстановлен прежний правовой порядок, а зачинщиков протестного движения против советской власти арестовали и отправили под конвоем в Томск. После этого красные военспецы приступили к основной своей задаче — к организации прочной линии обороны на главной узловой станции Томской железной дороги. На запад в направлении полустанка Яшкино в качестве боевого авангарда или, так скажем, железнодорожного блокпоста выдвинулась из Тайги небольшая группа разведчиков под командованием левого эсера В. Буренина, а также подразделение воинов интернационалистов во главе с венгром И. Силади. Кстати, точно такой же заградительный отряд под началом ещё одного левого эсера — П. Хорхорина — Советы выдвинули из Томска в район посёлка Самусь, в устье Томи, для того, чтобы воспрепятствовать возможному продвижению чехословаков от Новониколаевска к Томску речным путём.

Теперь, уже непосредственно переходя к томским событиям, необходимо ещё раз подчеркнуть, что и губерния, и сам её центр, по замыслам организаторов планировавшегося всесибирского эсеро-белогвардейского мятежа, должны были стать в авангарде процесса по захвату власти, а затем — основной базой для дальнейшего наступления на Сибирь. Однако преждевременное выступление легионеров Чехословацкого корпуса буквально за один день спутало все прежние планы, и в этой обстановке перед томскими подпольщиками встала задача — срочно внести необходимые коррективы, соответствующие создавшемуся положению прямо, что называется, по ходу пьесы.

И надо сказать, что для принятия такого рода вынужденных и срочных решений очень кстати представился как раз и вполне удобный случай. Дело в том, что в конце мая в Томск на очередную региональную конференцию планировали собраться руководители сибирского эсеровского антибольшевистского сопротивления. Для участия в ней должны были съехаться что-то около 17 делегатов. Однако ко времени начала выступления чехословацких легионеров на месте оказалось всего, по разным подсчётам, толи 7, толи 9 человек [429] , включая трёх членов Западно-Сибирского комиссариата. Ввиду чрезвычайных обстоятельств, совершенно отчётливо при этом понимая, что времени для раскачки у них уже практически не осталось, эсеры решили открыть и провести своё совещание в урезанном составе, то есть тем количеством делегатов, которое имелось на тот момент в Томске; обсудить создавшееся положение и принять ряд конкретных мер по немедленному разворачиванию собственных повстанческих знамён в поддержку чехословацкого мятежа.

В понедельник 27 мая [430] в 9 часов вечера на конспиративной квартире по улице Ярлыковской (теперь Карташова) в доме № 3 собрались все участники экстренного совещания («Сибирская мысль», Томск, от 31 мая 1918 г.), среди которых присутствовало три члена Западно-Сибирского комиссариата Временного правительства автономной Сибири: Павел Михайлов, Борис Марков и Василий Сидоров. Известно также, что в работе этого тайного совещания принимали участие: член Всесибирского краевого комитета ПСР Моисей Фельдман («Голос народа», Томск, за 20 июля

1918 г.) и ещё два представителя от томской губернской организации правых эсеров — П.Г. Лихачёв и некто Орлов («Сибирская мысль», Томск, от 31 мая 1918 г.). Собрание удалось провести почти в полном объёме и рассмотреть на нём несколько очень важных вопросов, и среди них — главный — о восстании. Решено было всем подпольным организациям Западной и Средней Сибири немедленно присоединиться к мятежу Чехословацкого корпуса и оказать тем самым вооруженную поддержку легионерам в их борьбе с советско-большевистской диктатурой. В самом же Томске боевым группам приказали выступить 29 мая, ровно в 7 часов утра («Голос Сибирской армии», № 20 от

29 мая 1919 г.). И вот, когда эсеры уже почти заканчивали своё совещание, к ним неожиданно нагрянули с «визитом» рабочие-красногвардейцы.

О подозрительной вечеринке на Ярлыковской сообщил в штаб Красной гвардии некий почтальон [431] . По указанному им адресу членом красногвардейского штаба молодым и напористым Матвеем Ворожцовым сразу был выслан дежурный наряд, и уже через несколько минут, поскольку штаб-квартира Красной гвардии располагалась [432] всего лишь на расстоянии одного квартала от Ярлыковской, все участники эсеровской сходки оказались задержанными. Как свидетельствуют источники, во время этой операции красногвардейцы конфисковали много важных документов, разоблачавших «коварные замыслы заговорщиков», а также оружие — один пистолет системы «Браунинг» с патронами, — что, видимо, и послужило формальным поводом для задержания эсеров и помещения их в тюрьму, Последнее обстоятельство вызвало конечно же крайнее неудовольствие с их стороны.

Особенно вызывающе вёл себя при аресте, как гласит предание, Павел Михайлов, он всячески стыдил осуществлявших данное мероприятие красногвардейцев, среди которых он узнал тогда некоторых бывших членов ПСР, перешедших к тому времени в стан левых эсеров и ставших лучшими друзьями большевиков. Михайлов призывал своих товарищей по борьбе хорошенько запомнить лица «предателей» для того, чтобы, когда вновь придут к власти «наши», не забыть рассчитаться по всей строгости закона с этими «большевистскими прихвостнями». Вениамин Вегман, современник и, более того, непосредственный участник многих из тех событий, отмечал ещё, что все заговорщики достаточно необычно выглядели тогда при аресте. У большинства из них, в том числе и у П. Михайлова, видимо, по старой, конспиративной привычке, была сбрита почти вся «растительность» на голове и на лице, а у некоторых — даже и брови.