Чтение онлайн

После проведения профилактических мероприятий в своём городе новониколаевские большевики вынуждены были в первой половине марта направить небольшой отряд рабочей гвардии на подавление беспорядков, возникших в небольшом городе Алтайской губернии — Камне-на-Оби. Здесь, так же как и в Новониколаевске, большинство пролетариата составляли грузчики местной пристани. Именно их активисты образовали в Камне местный совдеп и начали проводить в городе политику большевиков. Крепкие и вихрастые парни из профсоюза грузчиков ещё в конце января поспешными и необдуманными действиями по конфискации помещений на нужды городского исполкома, а также попыткой осуществить насильственную финансовую контрибуцию в среде местных зажиточных купцов спровоцировали вооруженное выступление оппозиции, которое удалось подавить лишь с помощью срочно вызванного отряда из Барнаула.

И вот в начале марта всё повторилось вновь. В это время, а точнее с 5 марта, в Камне-на-Оби проводил свою работу съезд крестьянских депутатов, который принял решение о взимании недоимок (по налогам) с зажиточных крестьян и об обложении городской буржуазии чрезвычайной денежной контрибуцией. В тот же самый период проходил процесс ликвидации в уезде и местного земского самоуправления. В общем, всё было примерно так, как и везде, но вместе с тем имело собственную, так скажем, нештатную специфику. Дело в том, что вместе с ликвидацией земства каменские большевики полностью конфисковали числившееся за ним имущество, а также находившиеся в его распоряжении финансовые средства, в том числе и те, что пожертвовали на нужды самоуправления местные предприниматели. Среди конфискованных денег оказалась сумма в 500 тысяч рублей, принадлежавшая крупному каменскому промышленнику Винокурову.

Узнав о покушении на имущество уездной земской управы, Винокуров созвал всех служащих и рабочих своей судоходной компании, среди которых нашлось около 60 бывших фронтовиков, и заявил им следующее:

— Деньги, данные мною земству, ваши, поступайте, как знаете.

Местный гарнизон остался в стороне от конфликта, однако почему-то предоставил винокуровским фронтовикам собственное оружие. Значительная часть городских грузчиков, из числа тех, что работала на предприятии Винокурова и находилась, таким образом, у него в материальной зависимости, тоже не стала вмешиваться в конфликт. В этих условиях восставшие фронтовики довольно легко разоружили немногочисленный отряд Красной гвардии, свергли советскую власть и даже успели провести денационализацию некоторых городских предприятий.

В ответ на такой дерзкий вызов и поспешили в Камень-на-Оби красногвардейцы из Новониколаевска, которые довольно быстро, по некоторым данным, уже 7 марта, подавили на Алтае небольшой локальный мятеж.

Ну и, наконец, на исходе марта 1918 г. «затрясло» и самую большую на тот момент губернию в Сибири — Томскую. В двух её районах (уездах) — Нарыме, Анжеро-Судженске, а потом и в самом Томске произошли весьма значимые, с нашей точки зрения, события, организованные антибольшевистской политической оппозицией.

21 марта (по некоторым данным — 23-го) при участии кадетов вспыхнул вооруженный мятеж в Нарымском крае; 26-го и 27-го числа того же месяца на Судженских копях разыгрались кровавые события, зачинщиком которых явилась местная организация правых эсеров, а в ночь на 27 марта в Томске те же самые правые социалисты-революционеры осуществили крупную нелегальную акцию — кражу большой партии винтовок с одного из военных складов. Но обо всём, как водится, по порядку.

26 февраля распоряжением губернского исполкома тридцатипятилетний Александр Шишков [326] , большевик с дореволюционным стажем, был назначен комиссаром в Тогурский уезд, больше известный нам как Нарымский край, теперь Колпашевский район Томской области. В начале ХХ века Колпашево и Тогур являлись крупными сёлами, а Нарым значился как небольшой город, оттого-то и прозвали самый северный район Томской губернии Нарымским. Всё его население в 1918 г. составляло чуть менее 30 тысяч человек. Две южные волости Тогурского уезда населяли русские, а 26 северных — обские остяки.

Русские старожилы жили в тех краях довольно зажиточно, занимались охотой, рыбным промыслом, скотоводством на достаточно хороших заливных лугах, не брезговали, конечно, и земледелием, выращивая под скудным северным небом главным образом рожь, для выпечки (столь любимого нами — русскими) чёрного хлеба. Белый же хлеб и сдобные булки к праздникам пекли из привозной пшеничной крупчатки, обмениваемой у местных и заезжих купцов на стерлядь и другие рыбные деликатесы, а также на меха и прочие диковинные товары русского Севера. В общем, жили тогурцы, колпашевцы и нарымцы, как и большинство сибирских старожилов, по большей части достаточно зажиточно, имели вдобавок ко всему прочему ещё и крупное государственное лесоводческое хозяйство, бдительно охраняемое неподкупными лесничими. (Неподкупными они слыли, в том числе и потому, что имели очень высокую зарплату, выравнивавшую их по материальному достатку с купцами средней руки). Проникли в столь отдалённые от цивилизации районы и некоторые земские блага, как то: начальные школы, и даже одна переселенческая больница на деньги правительства была в период до Первой мировой войны построена в этих краях.

Нарым в начале ХХ века являлся также и местом знаменитой на все времена политической ссылки [327] . Здесь до революции 1917 г. перебывали многие российские диссиденты, в том числе и те, кто впоследствии определил во многом будущую судьбу России, среди них: Свердлов, Куйбышев, Сталин и другие. Отбывал срок в Нарыме в своё время и наш герой — Александр Шишков. Теперь в начале марта 1918 г. он приехал сюда в качестве главного уездного чиновника с девятью красногвардейцами, приданными ему для осуществления добровольно принудительных, как говорят в таких случаях, а если потребуется — и насильственных мероприятий по переходу власти в районе в руки Советов.

И действительно, с этим здесь всё оказалось далеко не так просто. И главным образом по причине того, что русскоязычные волости Нарымского края населяли в основном старожилы, по-сибирски — кержаки, с крепкими, если не религиозными, то родоплеменными отношениями (герои нашего племени), настороженно относившиеся ко всему чужому и пришлому и с ещё большим недоверием воспринимавшие всё новое, шедшее вразрез с их вековыми традициями. Советская власть для них являлась понятием, с одной стороны, абсолютно неведомым, а с другой — однозначно чужеродным, причём по многим причинам. Здесь, в далёких таёжных краях, люди больше были знакомы с повадками окружавшей их живой и неживой природы, нежели с идеями каких-то там социальных утопий, придуманных в древности греком Платоном [328] . Поэтому среди нарымчан вряд ли много нашлось бы на тот момент сторонников даже приземлённых эсеровских идей, не говоря уже об отвлечённых большевистских. Здесь, если и витали какие-то политические настроения, то в основном черносотенные (почвеннические, национально-патриотические), а из революционных — лишь изредка кадетские, которых придерживались главным образом местные лесники, может быть, кто-то из учителей, земский доктор, да ещё пара-тройка мало-мальски образованных чиновников из прежней дореволюционной администрации, до февраля 1817 г. считавшихся октябристами.

К тому же, по сведениям бийской газеты кадетского направления «Свободный Алтай» (№ 63 за март 1918 г.), Шишков по приезду в Нарым попытался сразу же распустить городскую думу и запретил проводить намечавшиеся выборы в уездное и волостное земство. А меньшевистский «Алтайский луч» (Барнаул, № 11 за 1918 г.) причину возникшего в Нарыме недовольства видел ещё и в том, что комиссар Шишков повёл слишком смелую политику по конфискации у местного зажиточного населения излишков продовольствия.

В это время губернский центр, как писала та же газета, находился на грани продовольственной катастрофы. Перед началом Первой мировой войны Томск являлся не только самым крупным, но и одним из самых дешевых, с точки зрения ценовой политики, городов Сибири. Причём рынки и магазины города всегда изобиловали привозным хлебом, мясом, рыбой и другими продуктами питания. И вот за период мировой войны и особенно двух революций 1917 г. (и буржуазной, и социалистической) от прежнего продовольственного благополучия остались лишь одни воспоминания. А к февралю 1918 г. в городе оказались исчерпаны уже и последние запасы не только пшеничной, но даже и ржаной муки.

Население стало переходить на использование помола из овса. В местной городской печати публиковались специальные рецепты выпечки хлеба из овсянки [329] , а также публично распространялось мнение ряда авторитетных учёных о том, что употребление в пищу такой «сдобы» нисколько не вредит здоровью человека. Но то ли рецепты выпечки овсяного хлеба оказались довольно сложными (нужно было как минимум в течение суток выдерживать опару), то ли ещё по какой причине, однако уже вскоре в томские больницы стали поступать люди с серьёзными желудочными расстройствами, явившимися результатом как раз употребления хлеба из той самой овсяной муки.