Чтение онлайн

Исходя из проблемы острой потребности населения губернского центра в продовольствии, комиссар Шишков вынужденно пошёл на крайние меры по экспроприации у зажиточных нарымчан излишков продовольствия и главным образом домашнего скота. Он же предпринял попытку организации в Нарыме государственной рыболовецкой артели, для чего у местных рыбопромышленников по его приказу конфисковали орудия промыслового лова. Все эти мероприятия большевистского комиссара вызвали естественный протест в определённых кругах, внутри которых и был составлен политический заговор. К нему в качестве формального руководителя заговорщики привлекли начальника уездной милиции, фронтовика и георгиевского кавалера Якова Степановича Крылова.

По сведениям томской газеты «Знамя революции» (№ 96 и № 97 за 1918 г.) в ночь на 21 марта в Нарыме произошло восстание под лозунгом защиты прав земства и Учредительного собрания. В ту ночь группа вооруженных лиц в количестве около 30 человек арестовала уездного комиссара Шишкова, после чего его определили для содержания в «каталажную камеру». В Колпашеве и Тогуре также были произведены погромы местных Советов и арестованы несколько человек. В завершение всех этих событий в Нарыме сразу же образовался комитет защиты земства. К руководству восстанием, помимо Крылова, также примкнули: лесничий Андрей Томашевич Борчинский и помощник секретаря земского продовольственного отдела Николай Васильевич Тырин.

Бунтовщики, как выяснилось впоследствии, рассчитывали на поддержку своего выступления со стороны дислоцировавшегося в Томске 42-го пехотного полка, составленного по преимуществу из жителей Тогурского уезда. Однако вскоре выяснилось, что незадолго до произошедших событий по решению губернских военных властей [330] все томские полки, в том числе и 42-й, были расформированы, а их личный состав, соответственно, полностью разоружен и демобилизован. Рассчитывать, таким образом, на помощь из Томска больше не приходилось, поэтому нарымский мятеж принял статус узколокального, да к тому же не получил ожидаемой широкой поддержки в среде местного населения.

Более того, по некоторым сведениям, у взятых под стражу представителей советской власти тут же появились немногочисленные, но всё-таки сторонники из числа наёмных рабочих частных рыболовецких контор, да к тому же вскоре по Нарыму поползли слухи о прибытии со дня на день в край большой карательной экспедиции из Томска. В итоге восстание в уезде пошло на убыль, а его руководители, поняв, видимо, всю бесперспективность дальнейшего сопротивления, ударились, что называется, в бега, укрывшись от возможного преследования в глухих таёжных заимках. На этом, собственно, как бы всё и закончилось. В общей сложности мятежная земская власть продержалась в Нарымском крае всего три недели. Освобождённый вскоре из-под стражи и абсолютно невредимый Александр Шишков сразу же отбыл в Томск для доклада о произошедших событиях и через некоторое время вернулся в уезд уже с довольно внушительной воинской силой, с отрядом в 50 человек красноармейцев.

Перед ним была поставлена конкретная задача: арестовать организаторов и участников мятежа, конфисковав при этом их имущество, после чего отправить главных возмутителей спокойствия в Томск для предания суду революционного трибунала. Кроме того, по решению губернских властей на русскоязычные волости края наложили контрибуцию в размере 300 тысяч рублей, которая распространялась исключительно на зажиточных жителей уезда по списку, составленному Шишковым и утверждённому губернским исполкомом. Лиц, намеренно уклонившихся от уплаты контрибуции, арестовали и сопроводили в Томск, откуда их после месячного заключения отправили на работу в шахты Кузбасса. В то же время, как видно из распоряжения губисполкома, беднота, участвовавшая в восстании из-за «непонимания политической жизни», обложению контрибуцией не подлежала.

Административный центр возмутившегося уезда по решению тех же томских властей в апреле перенесли из по-купечески зажиточного Тогура в село Колпашево. Что касается сбежавших руководителей нарымского мятежа, то они до первого весеннего нашествия таёжного гнуса благополучно скрывались на заимках, после чего где-то в начале мая покинули свои убежища и сдались на милость победителей. Все они на пароходе «Колпашево» были под охраной отправлены в Томск и прибыли в губернский центр в самый канун общесибирского антибольшевистского восстания, так что просидели в губернской тюрьме совсем недолго и уже в первых числах июня оказались на свободе.

Пришедшие уже в наше время, то есть к концу ХХ века, в упадок анжеро-судженские шахты в начале того революционного для России столетия являлись главными поставщиками угля для хозяйственных нужд Западной и Средней Сибири и в первую очередь, конечно, для её железных дорог. Население двух шахтёрских посёлков Анжерки и Судженки, обслуживавших угольные разработки, составляло в 1918 г. около 30 тысяч человек, то есть равнялось по численности целому Нарымскому краю. Анжерские шахты находились в собственности столичного акционерного общества «Копигуз», а судженские принадлежали частному владельцу Д.А. Михельсону. В силу только что указанных отличительных признаков постреволюционная судьба этих двух, расположенных поблизости друг от друга, угольных предприятий оказалась совершенно разной, что естественным образом отразилось и на социальных настроениях двух примыкавших к ним шахтёрских посёлков.

Копи Михельсона, как находившиеся в частной собственности, уже 20 февраля 1918 г. по решению Томского губернского исполкома удалось, что называется, без особых проблем национализировать, После чего туда направили в качестве управляющего комиссара Ф.Г. Чучина. Фёдор Григорьевич Чучин, так же как и упоминавшийся нами чуть выше Александр Шишков, являлся коммунистом с дореволюционным стажем, точно так же в своё время отбывал политический срок на поселении в Нарымском крае, более того, он был даже одного возраста с Шишковым, им обоим на тот момент исполнилось по 35 лет. Да и по своим революционным амбициям Фёдор Чучин, похоже, нисколько не уступал комиссару Нарыма Александру Шишкову. В одном ряду с ними, шаг в шаг что называется, шёл, кстати, ещё один губернский спецуполномоченный — Франц Суховерхов [331] , руководивший в то же самое время установлением советской власти на шахтах и в посёлке Кольчугино [332] , и, что интересно, ему тоже тогда стукнуло ровно 35 лет.

В отличие от судженских, анжерские угольные разработки, которые, как и копи Кольчугино, входили в состав АО «Копигуз», долгое время не удавалось национализировать в силу того, что «Копигуз» являлся акционерным обществом, паи в котором имели не только столичные толстосумы, но и некоторые рядовые российские граждане. Лишь в конце мая 1918 г. правительство Ленина дало, наконец, разрешение на национализацию АО «Копигуз», которое привёз в Сибирь из Москвы специально командированный туда Томским исполкомом Франц Суховерхов. Однако случилось это уже в период начала антисоветского вооруженного мятежа на востоке страны, так что Ф. Суховерхов по прибытии в Сибирь сразу же перешёл на нелегальное положение в качестве специального уполномоченного ЦК партии большевиков по ведению подпольной работы в тылу у белых. Все прежние дела, естественно, пришлось отложить, поэтому «Копигуз» так и не передали в «общенародную» собственность вплоть до той поры, пока в Сибири в 1920 г. опять не утвердилась (и теперь уже надолго) советская власть.

Другое дело судженские шахты Михельсона, «Судкоп» — так они назывались. Их, как мы уже указывали, национализировали ещё в конце февраля 1918 г., а ответственным за проведение новой революционной политики на копях назначили Фёдора Чучина. Он начал действовать в Судженке ровно с тем же реформаторским задором, что и Шишков в Нарыме. Так, с его подачи шахтёрам сразу же повысили зарплату, а норму выработки, наоборот, понизили, при этом оказалась значительно увеличенной стоимость готовой продукции. Вследствие чего производительность труда вскоре заметно упала, а после того, как по распоряжению губернских властей была установлена фиксированная стоимость угля для нужд железной дороги, главного потребителя продукции судженских копей, предприятие начало приносить одни лишь убытки. Чтобы окончательно не запутать ситуацию в местной угольной промышленности, Томский губисполком в апреле своим специальным постановлением наложил запрет на установление в шахтах явочным порядком 6-часового рабочего дня.

К тому же, в связи с общим кризисом в экономике ухудшилось и продовольственное снабжение рабочих посёлков. Крестьяне больше не хотели обменивать произведённые в собственных хозяйствах продукты питания бартером, как принято это сейчас называть, на шахтёрский уголёк. Они в период революционной анархии 1917–1918 гг. получили беспрепятственный и, главное, фактически, бесплатный доступ к лесным угодьям и заготовляли теперь себе дрова на зиму по принципу: «бери — не хочу». Обменивать хлеб и мясо на денежный эквивалент крестьяне также не очень-то спешили, воспринимая банкноты, выпущенные при Керенском и Ленине, как за мало что стоящие временные бумажки-фантики. Поэтому, даже если они и продавали назойливым городским свои излишки, то, как правило, только за царские, романовские, деньги, которые были в чрезвычайном дефиците, хранились до лучших времён в кубышках и в свободный обмен, как правило, практически не поступали.