День освобождения
Шрифт:
Лифт поднимался так медленно, что трудно было понять, движется ли он вообще. Глядя на него сзади, я заметил, что джинсы слишком плотно обтягивают живот. Складки на животе болтались по бокам, натягиваясь под рубашкой и загибаясь на пояс. На левом запястье, на идеально ухоженной руке, висели золотые часы «Ролекс» и пара тонких золотых браслетов. На правом запястье тоже была пара браслетов, а на мизинце – перстень с печаткой. В общем, он выглядел как жиголо, который уже давно за горами и считает, что ему всё ещё двадцать один.
Он застегнул сумку и вытер пот с шеи. «Здесь никого нет», — заверил он меня. «Я обещаю».
Двери лифта открылись, и я подтолкнул его на полутёмную лестничную площадку. «Хорошо. Какой номер?»
«Сюда. Сорок девять».
Я протиснулся к нему сзади, готовясь снова выхватить правой рукой свой 9-миллиметровый револьвер, когда он вставил ключ в цилиндровый замок тёмно-коричневой лакированной двери. Она открылась в небольшую комнату, размером, наверное, десять на десять футов. Солнце изо всех сил пыталось пробиться сквозь тюлевые занавески, закрывающие стеклянные раздвижные двери балкона, но безуспешно. Он вошёл, а я остался ждать, держа руку на рукояти пистолета. Он повернулся ко мне, обвёл комнату руками: «Смотри, всё в порядке».
Таково было его мнение. Пусть он и был мистером Гуччи, разгуливающим по бульварам, но это место было наводкой. Слева от меня была дверь на кухню. Она была обставлена выцветшей бело-голубой пластиковой мебелью 1970-х годов, местами стёртой до ДСП. Переполненная пепельница стояла на недоеденном багете. Раковина была завалена грязными кастрюлями и тарелками.
Я захлопнула входную дверь каблуком, входя, и кивнула ему головой: «Запри её».
Я отошла в сторону, когда он послушался, тяжело дыша.
Слева была ещё одна дверь. «Куда она ведёт?»
«Спальня и ванная».
Он направился к ней, желая угодить. «Отпусти меня и…»
«Стой, мы пойдём вместе. Я хочу видеть каждое твоё движение. Понял?»
Я шёл за ним на несколько шагов, пока его туфли скрипели по светло-серому искусственному мрамору. Обе остальные комнаты были в похожем состоянии. В спальне кровать едва помещалась, а остальной пол был покрыт газетами, грязным нижним бельём и парой теннисных сумок Slazenger, всё ещё в пакете из Декатлона. Он не выглядел теннисистом, но два использованных шприца, лежавшие поверх сумок, были очень в его стиле, поэтому он и старался запихнуть всё это под кровать, чтобы я не заметил. Он явно активно вносил свой вклад в героиновые доходы «Аль-Каиды».
Пара шкафов была забита яркой одеждой и обувью, всё выглядело новым. В спальне пахло лосьоном после бритья и сигаретами, но не так сильно, как в крошечной ванной. Там были выцветшая жёлтая раковина, унитаз и типичная французская туалетная комната с ручным душем. Все поверхности были усеяны бутылками с шампунем, одеколоном и краской для волос. В ванной вокруг слива скопилось столько лобковых волос, что ими можно было бы набить матрас.
«Видите, всё правильно. Безопасно».
Я даже не стала проверять, смущён ли он, когда мы вернулись в гостиную. Я протиснулась между мебелью и подошла к окну, похожему на патио, которое выходило на балкон с видом на дорогу, по которой мы только что прошли. К перилам прислонялись несколько теннисных ракеток, а на балюстраде висела пара скомканных пляжных полотенец.
К этому времени он нервно сидел на зелёном диване, который, вероятно, установили одновременно с кухней. Он стоял у левой стены, лицом к грязной деревянной стенке, заставленной огромным телевизором и видеомагнитофоном. Всё было покрыто такой пылью, что я даже видел отпечатки его пальцев вокруг кнопок. Видеокассеты и всякая ерунда были разбросаны по полкам. Маленький CD-плеер стоял на полке над телевизором, окружённый морем дисков, вытащенных из коробок. На видеокассетах не было названий, но я мог догадаться, что он любил смотреть.
Прямоугольный журнальный столик из вощёной сосны в центре комнаты был завален старыми газетами, на нём стояла полупустая бутылка красного вина и тарелка из-под еды, которая также служила пепельницей. В компании этого парня я начинал чувствовать себя не только грязным, но и грязным.
Я перешёл к делу, чтобы не тратить на него слишком много времени. «Когда прибудет лодка?»
Он скрестил ноги и обхватил колени руками, чувствуя себя немного спокойнее, ведь, похоже, я не собирался отрывать ему голову. «Завтра вечером в Больё-сюр-Мер, в сторону Монако».
«Запишите». Я знал, где это, но хотел убедиться, что это правильное место. Он наклонился вперёд, нашёл ручку среди беспорядка на столе и написал на краю газеты каракулями, которыми гордился бы любой врач.
«Там есть порт, пристань, кажется, вы её так называете. Это недалеко. Её зовут «Девятое мая». Это белая лодка, довольно большая. Она прибывает завтра вечером». Он оторвал край бумаги – «Вот» – и подвинул её ко мне.
Я выглянул из окна и увидел сад одного из старинных домов напротив. Старик возился с огородом, прикрепляя кусочки серебряной бумаги к бамбуковым палочкам. Я не отрывал от него глаз. «Сколько человек будет на борту?»
«Их трое. Один всегда останется на лодке, а двое других заберут деньги. Они начнут в пятницу, это будет первый из трёх сборов. Они будут собирать по одному в день и в воскресенье отправятся в Алжир с деньгами. Они пытаются закрыть свои счета здесь, во Франции, — прежде чем вы сделаете это за них, не так ли?»
Я повернулся к Гризболлу. Он порылся в сумке и вытащил сигарету «Кэмел». Элегантно щёлкнув зажигалкой, он откинулся назад, выпустив из ноздрей струйку дыма. Он снова скрестил ноги и положил левую руку на спинку дивана, словно всем управляя. Он начал вести себя слишком самоуверенно. «А где же они тогда деньги возьмут, Гризболл?»
Он поперхнулся сигаретой, и дым неудержимо повалил из носа и рта. «Гризбол?» Собравшись с духом, он снова затянулся и на этот раз медленно выдохнул, улыбаясь своему новому имени. «Где? Этого я не знаю, и, может быть, узнаю только завтра вечером. Пока не уверен. Но я точно знаю, что они будут пользоваться только общественным транспортом, автобусами и тому подобным. Это безопаснее, чем Hertz. Водители автобусов не ведут учёт».
Мне это показалось разумным. «Знаешь, сколько это денег?»
«От двух с половиной до трех миллионов американцев».
Он сделал еще одну затяжку, а я снова стал наблюдать за тем, как старик копается в своих огородах, думая о количестве семей террористов-смертников с «Ленд Крузерами» со всеми дополнительными услугами, которые можно было бы профинансировать на такие деньги.
«Они собирают деньги с хаваллад?»
«Да, конечно. Эти ребята на побережье, те, кто будет передавать им деньги, — это люди из хаваллы».
Я отодвинул одну из тюлевых занавесок, чтобы лучше видеть.