Чтение онлайн

–  Нам нужно перебраться в тень, Гана, - сказал Эсдан.
– Метой, вы можете встать?

Он спотыкался и пошатывался, но шел самостоятельно, и они перебрались в тень садовой ограды. Гана отправилась поискать воды. Камза держала Рекама на руках, крепко прижимая к груди, заслоняла его от солнца. Она уже долго ничего не говорила. Когда они усаживались, она сказала полувопросительно, безучастно оглядевшись по сторонам:

–  Мы здесь совсем одни.

–  Наверняка и другие остались. В бараках, - сказал Метой.
– Еще объявятся.

Вернулась Гана; ей не в чем было принести воды, но она смочила свой платок и положила прохладную влажную ткань на лоб Метоя. Он вздрогнул.

–  Когда ты сможешь ходить лучше, мы пойдем в домашние бараки, вольнорезанный, - сказала она.
– Там мы найдем кров.

–  Я вырос в домашних бараках, бабушка, - сказал он.

И наконец, когда он сказал, что может идти, они начали свой колченогий и прерываемый остановками спуск вниз по тропе, которую Эсдан смутно припоминал, по тропе, ведущей к клетке-сгибню. Путь был долгим. Они подошли к высокой стене, окружавшей бараки, к распахнутым воротам.

Эсдан оглянулся на мгновение, чтобы взглянуть на развалины большого дома. Гана остановилась рядом с ним.

–  Рекам умер, - сказала она еле слышно.

У него перехватило дыхание.

–  Когда?

Она покачала головой.

–  Не знаю. Она хочет удержать его. Когда она перестанет удерживать его, она его отпустит.
– Гана глядела в открытые ворота на ряды хижин и бараков, на высохшие грядки, на пыльную землю.
– Многажды много младенчиков лежат здесь, - сказала она.
– В этой земле. Двое моих. Ее сестры.

Она вошла в ворота следом за Камзой. Эсдан постоял в воротах и пошел делать то, что было ему по плечу: копать могилу для ребенка и вместе с остальными ждать освобождения.

День рожденья мира

Birthday of the World (2000)

Тазу капризничал, потому что ему было три года. Когда пройдет день рожденья мира - а это будет завтра - ему исполнится четыре, а это не возраст для капризов.

Он визжал, и пищал, и задыхался до синевы, и падал наземь замертво, но когда Хагхаг переступила через него, как через пустое место, все же попытался кусить ее за ногу.

– Это не человек, - заметила Хагхаг, - это зверушка или младенец.
– Она покосилась в мою сторону - можно ли обратиться?
– я глянула в ответ - мол, да.
– Что скажет дщерь Божия - это младенец или зверушка?

– Зверушка, - ответила я.
– Кусаются звери, а младенцы только сосут.

Все служанки божьи расхохотались-расхихикалсь, кроме новой варварки, Руавей, которая никогда не улыбалась.

– Верно, права дщерь Божия, - отозвалась Хагхаг.
– Может, кто выбросит зверушку за ворота? В святые места нет зверям ходу.

– Я не звеюшка!
– завизжал Тазу, вскочив - кулачки сжаты, глазенки сверкают, как рубины.
– Я сын Божий!

– Посмотрим, - Хагхаг с сомнением оглядела его.
– Теперь это уже не так похоже на зверюшку. Что скажете - может это быть сын Божий?
– обратилась она к святым, и все согласно поклонились, кроме дикарки, конечно - та только молча пялилась.

– Я, я! Я сын Божий!
– крикнул Тазу.
– Не дета! Айзи дета!

Он расплакался и побежал ко мне, а я обняла его и расплакалась тоже, за компанию. И мы плакали, пока Хагхаг не посадила нас на колени и не напомнила, что плакать некогда, потому что сюда грядет Сама богиня. Мы перестали плакать, служанки утерли нам слезы и сопли, и расчесали волосы, а Госпожа Облака принесла наши золотые шапки, чтобы мы могли узреть Саму богиню.

С той пришли ее мать, сама бывшая когда-то Самой богиней, и дурачок принес младенца Арзи на подушке. Дурачок тоже был сыном Божиим. Всего нас было семеро - Омимо, ему в тот год было четырнадцать, и он уже отправился служить в войско, потом дурачок без имени, двенадцати лет, большеголовый и узкоглазый, он любил играть с Тазу и малышом, потом Гоиз и еще Гоиз - их так звали, потому что они умерли и ушли в дом праха, чтобы питаться там подношениями, - потом мы с Тазу, нам предстояло пожениться и стать Богом, и последний - Бабам Арзи, Господь Седьмой. Но я была самая важная, потому что единственная божия дочка. Если Тазу умрет, я еще могу выйти замуж за Арзи, говорила Хагхаг, а вот если умру я, все станет очень плохо и сложно. Тогда все сделают вид, что дочка Госпожи Облака, Госпожа Сладость, и есть дщерь Божия, и ее женят на Тазу, но мир-то будет знать разницу. Вот поэтому мама приветила меня первой, а Тазу - потом. Мы пали на колени и, сжав руки, коснулись большими пальцами лба. Потом встали, и богиня спросила меня, чему я научилась за день.

Я пересказала, какие слова выучилась читать и писать.

– Очень хорошо, - похвалила меня богиня.
– А о чем ты желаешь попросить, дочка?

– Мне не о чем просить, госпожа моя мать, благодарю, - ответила я, и только потом вспомнила, что у меня же был вопрос, но было уже поздно.

– А ты, Тазу? Чему ты научился сегодня?

– Я хотел укусить Хагхаг.

– И чему ты научился - это хорошо или плохо?

– Плохо, - ответил Тазу, а сам улыбнулся, и богиня - вместе с ним, а Хагхаг рассмеялась.

– А о чем ты желаешь попросить, сынок?

– Можно мне другую служанку в умывальню, а то Киг очень больно мне голову моет!

– Если к тебе придет другая служанка, что станет с Киг?

– Уйдет!

– Это ее дом. Что, если ты попросишь Киг понежнее мыть тебе голову?

Тазу понурился, но богиня настояла:

– Попроси ее, сынок?

Тазу что-то пробурчал Киг, а та пала на колени и коснулась лба большими пальцами, но все - с улыбкой. Я позавидовала тому, какая она храбрая, и шепнула Хагхаг:

– Если я забыла, о чем хотела спросить, можно спросить сейчас?

– Может быть, - отозвалась Хагхаг, и коснулась пальцами лба, испрашивая дозволения заговорить, а, когда богиня кивнула, сказала:

– Дщерь Божия испрашивает разрешения задать вопрос.

– Лучше бы в положенное время, - нахмурилась богиня, - но спрашивай, дочка.

Я так торопилась, чтобы не забыть снова, что даже не поблагодарила ее.

– Я хотела знать, почему не могу выйти замуж и за Тазу, и за Омимо они ведь оба мои братья?

Все разом обернулись к богине и, заметив, что та чуть улыбнулась, расхохотались, иные - очень громко. У меня уши запылали, и затрепетало сердце.

– Ты желаешь выйти замуж за всех своих братьев, дитя?

– Нет, только Тазу и Омимо.

– А одного Тазу тебе не хватит?

И снова все посмеялись, особенно мужчины. Руавей смотрела на нас, точно все мы посходили с ума.

– Хватит, госпожа моя мать, но Омимо старше и сильнее.

Смех стал еще громче, но я махнула рукой - богиня же не разгневалась!