Чтение онлайн

– Пойми, дщерь моя, - проговорила Она задумчиво, оглядывая меня.
– Наш старший сын будет солдатом. В день его рождения великая волна разрушила города на океанском берегу. Потому зовут его - Бабам Омимо, Господь Потоп. Беда служит Господу, но богом быть не может.

Я поняла, что другого ответа не будет, и послушно ткнула большими пальцами в лоб. Даже когда богиня ушла, я все размышляла над ее словами. Они многое объясняли для меня, и все равно - Омимо, даже родившийся под дурным знамением, был красив и почти мужчина, а Тазу - просто капризный малыш. Я порадовалась тогда, что нам долго еще не жениться.

Тот день рождения мира я запомнила из-за вопроса и ответа. А другой из-за Руавей. Это было год или два спустя. Я забежала помочиться в водяную палату и увидала, что варварка прячется, съежившись, за большим чаном.

– Ты что там делаешь?
– спросила я громко и сурово, потому что сама испугалась.

Руавей шарахнулась, но смолчала. Я заметила, что одежды ее порваны, а в волосах запеклась кровь.

– Ты порвала одежду, - укорила я ее, а, когда она снова не ответила, потеряла терпение и закричала на нее:

– Отвечай! Почему ты молчишь?

– Смилуся, - прошептала Руавей так тихо, что я едва разобрала слова.

– А когда говоришь, и то все не так! Что с тобой такое? Или ты из зверей родом? Ты говоришь, как животное - врр-грр, вар-вар! Или ты просто дурочка?

Когда Руавей и в этот раз смолчала, я пнула ее. Тогда она подняла ко мне лицо, и в глазах ее я увидала не страх, но ярость. Тогда она мне понравилась - я ненавидела тех, кто боится меня.

– Говори!
– приказала я.
– Никто не обидит тебя. Бог, отец мой, вонзил в тебя свой уд, когда завоевывал твои края, так что ты - святая. Так говорила мне Госпожа Облака. Так от чего ты прячешься?

– Могут бить, - оскалившись, отозвалась Руавей, и показала мне сухую и свежую кровь в волосах. Руки ее потемнели от синяков.

– Кто бил тебя?

– Святые, - прорычала варварка.

– Киг? Омери? Госпожа Сладость?

На каждом имени она кивала всем телом.

– Паршивки!
– воскликнула я.
– Да я пожалуюсь Самой богине!

– Нет говорить, - прошептала Руавей.
– Отрава.

Подумав, я поняла. Женщины обижали ее, потому что она была бессильной варваркой. Но если из-за нее прислужницы попадут в немилость, Руавей могут изувечить или убить. Почти все святые-варварки в нашем доме были хромы, или слепы, или покрыты лиловыми язвами от подсыпанных в пищу отравных корней.

– Почему ты коверкаешь слова, Руавей?

Она промолчала.

– Все говорить не научишься?

Варварка подняла на меня взгляд и вдруг разразилась длинной-длинной речью, из которой я не поняла ни слова.

– Так говорить, - закончила она, не сводя с меня глаз.

Мне это нравилось. Я редко видела глаза - только веки. А зеницы Руавей сияли, прекрасны, хотя грязное лицо было изгваздано в крови.

– Это ничего не значит, - бросила я.

– Нет здесь.

– А где - значит?

Руавей выдала еще немного своего "вар-вар", и добавила:

– Мой народ.

– Твой народ - теги. Они борются с Богом и терпят поражение.

– Посмотрим, - ответила Руавей, совсем, как Хагхаг.

Она вновь глянула мне в глаза - уже без ярости, но и без страха. Никто не смотрел мне в глаза, кроме Хагхаг, и Тазу, и, конечно, Господа Бога. Все прочие тыкались лбом в сомкнутые большие пальцы, так что я не могла понять, что они думают. Мне хотелось оставить Руавей при себе, но если я стану благоволить ей, Киг и все остальные замучают бедняжку. Но я вспомнила, что когда Господь Праздник начал спать с Госпожой Булавкой, мужчины, прежде оскорблявшие Госпожу Булавку, все стали с ней приторно-любезны, а служанки перестали красть у нее серьги. И я сказала Руавей:

– Ляг сегодня со мной.

Та посмотрела на меня, как дурочка.

– Только сперва помойся, - уточнила я.

Руавей все равно пялилась на меня, как дурочка.

– У меня нет уда!
– нетерпеливо бросила я.
– А если мы возляжем вместе, Киг не осмелится тронуть тебя.

Подумав, Руавей потянулась за моей рукой и прижалась лбом к тыльной стороне ладони - похоже на обычный знак почтения, только вдвоем. Мне понравилось. Пальцы у Руавей были теплые, а ресницы смешно щекотали мне кожу.

– Сегодня, - напомнила я.
– Поняла?

Сама я давно поняла, что Руавей не все понимает. Варварка кивнула всем телом, и я убежала.

Я знала, что меня - единственную дщерь Божью - никто ни в чем не остановит, но и я могла делать только то, что положено, потому что все в доме Господнем знали то, что знаю я. Если мне не положено спать с Руавей, у меня и не получится. Хагхаг мне все скажет, поэтому я пошла и спросила у нее.

Нянька нахмурилась.

– Зачем тебе в постели эта женщина? Грязная варварка. Еще вшей нанесет. Она и говорить-то не умеет.

Это означало "можно", просто Хагхаг ревновала. Я подошла и погладила ее по плечу со словами:

– Когда я стану богиней, я подарю тебе комнату, полную золота, и самоцветов, и драконьих гребней.

– Ты - мое золото и самоцветы, святая доченька, - ответила старуха.

Хагхаг была лишь простолюдинкой, но все святые в доме Господнем, будь то божии родичи или те, кого коснулся Бог, повиновались ей. По обычаю нянькой детей Божьих всегда служила простая женщина, избранная Самою богиней. Хагхаг выбрали в няньки Омимо, когда ее родные дети уже выросли, так что мне она с самого начала запомнилась старой. Она не менялась с годами - все те же крепкие руки, и мягкое "Посмотрим". Она любила поесть и посмеяться. Нами полнилось сердце ее, а ею - наши. Я полагала себя ее любимицей, но, когда сказала ей об этом, Хагхаг поправила: "После Диди" так называл себя дурачок. Я спросила, почему он глубже всех запал ей в сердце, и она ответила: "Потому что он глуп. А ты - потому что ты мудра", и посмеялась, что я ревную ее к Господу Дурачку.

Так что я сказала ей: "Тобой полно сердце мое", и она ответила "Хмф", потому что так и было.

В тот год мне было восемь. Руавей, мнится мне, было тринадцать, когда бог-отец вонзил в нее уд свой, перед тем убив ее отца и мать на войне с тегами. Потому она стала святой, и должна была жить в доме Господнем. Если бы она зачала, жрецы удавили бы ее родами, а дитя два года кормила бы грудью простолюдинка, а потом его вернули бы в дом Господень, и воспитали бы святой или слугою Господним. Слуги почти все были божьими детьми - таких почитали святыми, но титула они не носили. Господами и госпожами именовали родичей божьих, потомков их предков, а еще - божьих детей, кроме обрученных. Нас называли просто - Тазу и Зе - покуда мы не станем Господом Богом. Меня звали, как мою мать-богиню, по имени священного зерна, окормляющего народ Божий. А Тазу означает "великий корень", потому что при родах его отец, опоенный ритуальным дымом, увидал, как буря валит могучее древо, и корни его усыпаны самоцветами.

Все, что Господь Бог увидит в святилище или во сне, когда смотрит в темя изнутри, они пересказывают жрецам-сновидцам. А те, обдумав знамения, истолкуют предсказанное и скажут, что надо делать, а что - запретно. Но никогда жрецы не видали знамений вместе, воедино с Господом Богом, до того дня рождения мира, когда мне исполнилось четырнадцать, а Тазу - одиннадцать.

В нынешние времена люди до сих пор зовут день, когда солнце замирает над горой Канагадва, днем рождения мира, и полагают себя на год старше, но уже полузабыты ритуалы и церемонии, гимны и пляски, и благословения; никто не выходит на улицы праздновать.