День сомнения
Шрифт:
В руке была зажата все та же японская сабля; рубашка сползла жгутом, голая поясница. Харакири… или как его там. Не успел.
Рухнуло с металлическим звоном второе тело.
– Обунаи-йоо… обунаи-йо!
Искореженный Ерема, аварийно мигая, пытался подняться.
– Хадзукащи… До-о щтара… Во поре береджонька стояра!
Черноризный таращился на нависшие над ним гнилые хризантемки клумбы.
– …ярский… спуск во втором корпусе шлифовального цеха, обязательно. И спасетесь…
– Как найти?
– … она покажет…
Триярский обернулся – за ним стояла Изюмина.
– Ариадна… новна… моя самая эффективная… идея…
Изюмина всхлипнула.
– Во поре береджонька стояра… – напевал Ерема, – во поре кудорябенька стояра… А… дэкита! Поручирощ! Во поре кудорябенька стояра…
– Заткните его… Эх – как все… предупреждал же Исав… Исав!
Новая конвульсия прокатилась по телу бывшего зама.
Последняя.
– А теперь – побежали, товарищ Триярский! – дернула за рукав Изюмина.
Она была права: из окна, из которого только что вылетел Черноризный со своим ассистентом, выглянула бритая голова. Защелкали выстрелы.
Завыла сирена. Триярский бросился за угол следом за Изюминой.
– Во поре кудорябая стояра…! Рю-ри-рю-ри…- неслась вслед лебединая песня Еремы.
Они неслись по Заводу: ограды, пирамиды металлолома, таборы грузовиков, желтые лужи; лестницы, ввинчивающиеся в пустоту. Стены: крашеные – кирпичные – в кафеле цвета хозяйственного мыла – подпирающие новый лозунг…
За какой-то из стен выскочил один из лихой четверки – на мотоцикле; автомат. Триярский выстрелил – догонявший рухнул; мотоцикл полетел дальше.
Снова замелькали бывшие цеха, наполненные битым стеклом, переходы с карфагенскими арками.
– Кто это был? – крикнул Триярский, когда они спускались в какой-то люльке на первый этаж полузатопленного цеха.
– Дети… наслоились семейные обстоятельства… облучение…
“Сама-то, тоже облученная… Куда еще заведет”, Триярский вглядывался в восторженное лицо Изюминой.
– Не волнуйтесь, это самый кратенький путь…- словно поймав его мысли, кричала Изюмина. – Я же выросла на заводе: отец, Иван
Пантелеич, красавец – я вам рассказывала…
Триярский в полутумане ловил ее запыхавшуюся болтовню. Пространство начинало искривляться, вздуваться, выплевывать какие-то пузыри.
Головная боль вскипала до степени рвоты – а он все бежал, бежал за фиолетовым плащом этой двужильной кандидатки бабаягинских наук, обжигавшей детей невидимыми лучами во имя науки и драгоценного
Ермака Тимофеевича…
Снова улица… ну, вот и началось! Семь всадников в лохматых шапках, и еще несколько пеших, копья, перья какие-то шевелятся.
– Ариадна Ивановна… я схожу с ума… у меня галлюцинации!
– Это не галлюцинация, это наша монголо-казахская самодеятельность,
– тянула его за руку сквозь строй рогатых шлемов Изюмина.
Здоровалась с кем-то; шлемы улыбались, кивали. – Репетируют, бедные, под дождиком…
Самодеятельная орда, расступившись, осталась позади.
– Нет у них помещения. Им сегодня тоже в Толерантности выступать…
Ну, пришли.
За поворотом открылся новый цех с уцелевшей со времен Белого Дурбека надписью на латинице (была мода): “SСHLIFOVALNI SEX”.
“Шлифовальный цех”, сообщала надпись поменьше.
Цех был обитаем: вертелись станки, бегали однообразные женщины в комбинезонах.
– Де-евоньки! – закричала Изюмина. – А ну-ка ручки вверх – и за голову! Триярский, помашите-ка вашим пистолетом, порадуйте коллектив…
Они бежали между застывшими комбинезонами.
– Салям… салямчик… – успевала здороваться Изюмина, – здоровьечко как… Руки, ручки за голову, говорю… Нет, не заложница – приказ
Ермака Тимофеевича… Да, передам ему привет, все ему передам…
Забежали в подсобку – запах гуаши и скипидара.
– Стенды здесь изготовляем – не запачкайте. Вот и второй корпус.
Пространство снова выгнулось, взъерошилось, полетели пузыри.
Штативы, реторты, шайбочки сухого спирта… Около одного завала
Изюмина стала судорожно расчищать пол.
– Готово, – улыбнулась Изюмина, указывая изрезанной в кровь ладонью на железный люк. Вдруг разом посеревшее лицо Изюминой пугало даже больше ее кровавых ладоней и съехавшего набок фиолетового парика.
– Что там, Ариадна Ивановна? – Триярский нагнулся, сдвигая люк.
– Спасение… Быстрее! Вот фонарик. Как спуститесь – поворачивайте все время направо. Ну, теперь прощайте, мне пора…
– Куда? – Триярский был уже наполовину в люке.
– Куда… мм… лозунги рисовать, как вы мне и сказали. Верю-верю, что шутили… А кто сверху люк опять замаскирует? А погоню отвлечь?
Хи-хи, фрау доктор Изюмина… все им покажет – вундербар.
Поправила парик и послала исчезающему в темноте Триярскому поцелуй.
Держась изрезанными пальцами за сердце, Изюмина закидала люк прежним мусором. Зашагала обратно; остановилась, достала зеркальце, пошаркала губы помадой. Побрела, пошатываясь… В комнате, пахшей гуашью и скипидаром, свернула к свежегрунтованным стендам, ожидавшим своей участи в виде изречений Чингисхана или Ницше.
Огляделась. Подползла к самому большому белоснежному стенду, благоухавшему чем-то пионерским и одновременно – причастным высокому искусству, Передвижникам, “Возвращению блудного сына”, перед которым молодая Изюмина когда-то потеряла сознание, смутив экскурсию…
Погрузив кисть, Изюмина задумалась. И быстро, учительским почерком, вывела: ВЕЧНАЯ СЛАВА ПРОЛЕТАРИЮ ИВАНУ ПАНТЕЛЕЕВИЧУ ИЗЮМИНУ! УРА!
На “ура” рука дрогнула: из первого корпуса долетела гортанная речь, захрустели шаги. Придерживая правую руку левой, чтобы не дрожала, смаргивая накипающие слезы, Изюмина быстро дописала лозунг.