День сомнения
Шрифт:
– М-гу, – кивнул Исав, упаковав в рот все оставшееся яблоко.
– …Так вот за что он мстил, а я-то думал…- пробормотал Акчура, потом снова надвинулся на мачеху, но уже с вернувшимся самообладанием. – Я повторяю… Почему вы таскали ему эти книги? Чем вы хотели хвалиться? Тем, что я издаю его книги под своим…
– Секу-ундочку! Это ж какие такие его книги? Вот эти, что ли?
–
Марина Титеевна снова боднула кроссовкой недособранные листки. Потом вырвала из Акчуриных рук одну из книг и торжественно ею потрясла.
–
Вот они, книги! Вот это книги, а не эти… бумажульки, каракульки, в руку взять тошно, тьфу… Кто все это по стопочкам рассортировывает, а странички проставляет, корректору денежки платит, а девкам-наборщицам из этого Дома Толерантности; а редактор, Бог ей здоровья, еще по-христиански берет за страницу; а издательскую жену по ресторанам выгуливать? а контракты, контракты все эти заключать!
– …И гонорары за все это получать, – ядовито улыбнулся Акчура и посмотрел на Исава, изучая, какое действие произведет на него эта откровенность.
Исав выплюнул огрызок и снова принял вид зрителя. Не слишком, правда, заинтересованного – зевнул.
Зато Марину Титеевну эти “гонорары” как-то нехорошо ужалили:
– Да не смеши наро-од! Еле концы сводим, даже на машину не скопили, и… и, между прочим, этого твоего извращенца на эти гонорары и содержим по полному люксу… И шпро-оты ему, и витамины (покосилась на огрызок)… и бюро интимных услуг!
Акчура побелел:
– То, что мы с Исавом были когда-то… это никого, слышишь! не должно касаться…
– А я и не тебя под этим “бюро” имела в виду – остынь.
Акчура застыл:
– А кто… ты кого-то приводила, говори… Кто бюро? ты, что ли, это бюро?!
– Ну, я бюро.
Акчура расхохотался:
– Я… я-то думал, что это я… я его предал, и мучился, как дурак, как последний дур-ррак! а он… он-то, оказывается и знал это все – молчал, и еще с ней… Господи, да когда же это у вас все случилось? ха-ха…
– А прошлый раз и случилось, когда он тут с рукописями своими… шалил, – усмехалась Марина Титеевна, беспокойно посматривая на
Исава. – Жалко его стало, не старик еще, ну и что, что графоман: что же его теперь от женщины совсем отлучать? Жалко стало… Да что ты все как помешенный смеешься?! – обиделась она, наконец.
Исав подошел к Акчуре:
– Это неправда.
Акчура замер на полусмехе; Марина Титеевны как будто обиделась еще больше…"
– Та-ак! – Акчура повернулся к Исаву. – Наша уважаемая Валаамова ослица, наконец, отверзла свои… Так что там у нас неправда?
– Я не прикасался к твоей… мачехе. Да, предлагала… Уже почти обняла. Я тоже в первый… момент – обнял. И отказал.
– Так… Ха! Так обнял или не прикасался? Только честно – спал с ней? Спал?!
Тут рассмеялась Марина Титеевна, мелким и колючим смехом (Акчура хорошо знал этот смех и что от него можно было ждать):
– А я, к вашим сведеньям, и не говорила сейчас, что прямо спала!
Жалела. Жалела, как дура… Эх-х! Чувствовала, что гомик, а пожалела…- бросила она Акчуре и, не останавливая смеха, втолкнула тряпку в ведро и собралась мыть полы.
Продолжить это полезное дело ей не удалось.
Акчура схватил ее за ворот и рванул к себе; увидев его безумные зрачки, Марина Титеевна прошипела:
– На мать руку поднял… На беззащитную, да?
– Ма-ать? Да вы путаете что-то, – Акчура все сильнее сжимал ее воротник. – Это вы отца в могилу отправили, беззащитная… Не смейте называться матерью, Ма-ри-на Титеевна!
– Отпусти… а кто вырастил… отпусти…
– Отпусти ее, Акчура.
Как всегда, слова Исава были неожиданными и с какой-то властью над
Акчурой. Он ослабил хватку – мачеха вырвалась и со всей силой хлестнула по лицу Акчуры тряпкой:
– Ну, пожалеешь… Уж я все твои секреты с книжками всем на чистую воду…
И, не договорив, бросилась к выходу.
Оттолкнув Исава, Акчура в два прыжка нагнал ее и, уже не растрачиваясь на сжимание горла, сбил ее на пол. Замелькали удары.
– Полиция… – всхлипнула Марина Титеевна, прежде чем на нее обрушилась темнота.
– А она здесь.
Акчура поднял голову. Над ним возвышался молодой участковый в форме американских ВВС.
– Ну, кто так убивает, – посетовал участковый, одной рукой поднимая с пола тело Марины Титеевны. – Ах, уважаемый человек в городе, а убить по-человечески не может… Так это надо дэлать, – участковый собрался показывать как.
– Не надо…
– А! Понимаю, помэнялись планы. Ну, тогда у вас с ней будет много возни, много… – вздохнул незнакомец, возвращая тело обратно на пол. – Я вообще-то здесь по другому делу. Ермак Тимофээвич конвертик передал.
В трясущихся руках Акчуры оказался запечатанный конверт.
– Ермак Тимофеевич, сам? Как… вы меня здесь нашли?
– А работочка такая: находить кого надо, где надо и когда надо…
Отдав честь, участковый зашагал прочь, гремя в темноте подошвами.
– Ми… Митенька… – застонала мачеха. – Плохо… Митя, воды…
– Сейчас… сейчас, Марина Титеевна…
Час пятый. БЕГ С ПРЕПЯТСТВИЯМИ
– Это он? – Эль весело затушил сигарету.
– Видимо. Обещала в одиннадцать. – Триярский тоже услышал шум мотора. – Основную интригу я тебе изложил. Стоп! то, что ты об этом думаешь, держи пока в себе; не вздумай выбалтывать в машине.
Эль выдал одну из своих фирменных недовольных рожиц (“как знаете”), притормозил около зеркала, проверив прическу… и выбежал следом за
Триярским.
Снаружи сигналили.
Вымуштрованный шофер подъехал прямо к калитке; садясь, Триярский заметил у него под глазом небольшую опухоль.
– Едем через Саробзор, – сказал Триярский.
– Это ж в два раза дальше! – возмутился легким тенорком шофер.
– Мне нужно тебя расспросить до встречи с хозяйкой.
– Не-е… Разговоры будете иметь с Аллой Николаевной. Мне достаточно хорошо пока платят, чтобы я молчал.
– Пока платят… Синяк, конечно, еще болит… но мозги-то она тебе не выбила, и ты понимаешь, что означает потеря…