Чтение онлайн

И в этом кроется маленький секрет женского гуманизма, превращающего субъект любви в её объект. Социальная гуманистическая любовь имеет те же эгоистические корни, что и её двойник, антипод и альтер эго — социальный эгоизм. Стыдясь естественного эгоизма, гуманист провозглашает, что надо любить всех, каждая живая тварь равно достойна любви. Неживая природа, кстати, тоже. И обязательно наделять правами, начиная с главного — права на эгоизм. И помогать. А как же без посторонней помощи? Без неё невозможна реализация индивидуализма как образа жизни — желание жить как нравится неумолимо приводит сначала к просьбам, а потом и требованиям помощи со стороны — государства, родителей, даже работодателей. Это закономерно: разве индивидуализм не учит, что свобода выбора и самоопределения личности — высшее благо? Разве гуманизм не утверждает, что человек есть высшая ценность? А ценности нужна забота. Так индивидуализм и гуманизм взаимно дополняют и оправдывают друг друга. А массовая раздача любви и социальной помощи, характерная для щедрого государства-няньки, развращает, порождает лень, иждивенчество и тот же самый эгоизм. И в итоге современная женщина сначала не хочет рожать, а потом, когда родила, не хочет работать. Современный мужчина не хочет работать с самого рождения. И то и другое — современные символы свободы от общества, которое должно, однако, им всем помогать.

Доведение идеала гуманизма до степени пользовательской инструкции заставляет сделать суровый и беспощадный вывод. Любовь абстрактная, социальная и гуманистическая, в отличие от конкретной, индивидуальной и человеческой, это вовсе и не любовь, а заблуждение, изнанка добродетели и в конечном итоге зло. То, что нормально в личных отношениях, то что является благом для человека, абсолютно не подходит ко всему обществу. Человек может быть бескорыстным и это замечательно, но если все будут бескорыстны, общество рухнет. Человек может быть прям и честен, но если все будут откровенными — люди забудут про мир. Та же доброта и мягкость в случае своей массовой эпидемии приведёт общество только ко всеобщей анархии и упадку. Социум, рынок, культура — всё это построено на совершенно иных принципах. То, что естественно, нормально и хорошо для личной сферы, чуждо, вредно и губительно для общественной.

И это в полной мере относится к любви. Из того, что все люди являются людьми, никак не следует их равноценности. Уравнительная гуманистическая любовь тут вступает в прямой конфликт с деньгами как мерой социальной ценности человека. Выстраиваемое деньгами рациональное общество, регулируемое этикой свободных, порядочных людей — которую можно было бы при сильном желании назвать мужским гуманизмом, — помогает бедным не из любви к ним, а потому что дешевле накормить, чем стеречь. И предоставляет среднее образование, чтобы дать равный старт в жизни. И бережёт животных, потому что они воспитывают доброту, а жестокость порождает жестокость. Сочувствие и сострадание в обществе в обязательном порядке должны уравновешиваться рассудком и осознанием последствий, а общественно-гуманные поступки — ответственностью за их результаты. Что, по странному казусу, присуще именно мужчинам. Стремление мужчины к собственной выгоде породило, в конце концов, и достоинство, и уважение, и беспристрастность, необходимые для эффективного функционирования общества. И которые не имеют ничего общего с утопической любовью и всеобщим счастьем. Но если разум заменяется инстинктами, если этика заменяется милосердием, если нравственные принципы заменяются жалостью и заботой, а мужская ответственность — женской добротой, можно видеть настоящий расцвет гуманитарно-деловитой «культуры» как на национальном, так и на международном уровнях — тут и расточительные социальные программы, и щедрые пособия, дотации и субсидии, и уравниловка, и расцвет миллиардных «индустрий» благотворительности, беженцев, гуманитарной помощи. И даже отмена смертной казни, права эмбрионов, права террористов, права пиратов и прочая «толерантность» ко всему на свете, включая людей, стремящихся уничтожить саму эту культуру и само это общество.

В отличие от феминизированного гуманизма, рациональная этика вовсе не требует любить кого попало, а уж тем более заниматься филантропией за чужой счёт. Уважение, права и сочувствие — вовсе не слепая «любовь». Да и найти в себе силы громко признать, что ценность как видов, так и полов, и даже отдельных людей — и для индивидуума, и для общества — бесконечно разная, тоже нелегко даётся. Куда легче говорить одно, а делать другое. Те же записные гуманисты, поедая телятину, старательно отгоняют вредную для успешного пищеварения мысль, что телёнок — это дитя, убитое без всякой надобности, просто чтобы они могли им полакомиться. Те же полуголые «звёзды», позирующие в защиту прав животных, старательно привлекают внимание не к правам, а к собственной фигуре. Почему бы гуманистам вместо этого не организовать действенное лоббирование, или просвещение масс, или что-то ещё, за вегетарианство или какое-нибудь «искусственное» мясо, раз уж им так жалко мясо натуральное? Этот лоск гуманизма — отрыжка сытости, которая мгновенно слетает, когда на кону стоят вещи посерьёзнее. Другое дело деньги или истинная любовь — это проявления сущности человека. Никто в здравом уме не пожертвует на алтарь гуманизма свою собственность или своё тело.

И в отличие от безграничного гуманизма, истинная любовь ограничена близкими людьми и только там она может проявить свою жертвенную сущность. Человек всегда делит людей на своих и чужих, ближних и дальних, и иначе не бывает и быть не может, это инстинкт выживания, принцип здравого смысла и закон нравственности. Уважение — нормальные реакция на чужих, посторонних членов социума. Сочувствие — реакция на чужих, оказавшихся рядом. И любовь — на истинно близких. И никакому «гуманизму» не изменить этого простого, привычного факта. И если уж говорить об абсолютной, действительно высшей ценности, то почему бы не вспомнить о простой человеческой любви? И вытекающих предназначениях, смыслах, целях и детях? Своих, конечно, детях. Потому что они берутся только от такой, самой обыкновенной любви. А не от той, что призывает возлюбить всех «как самого себя» и тем подменяет высшую ценность — истинную любовь — высокой и красивой ложью.

Духовная близость эмансипации и гуманизма только заостряет внимание на том факте, что сферы приложения любви и денег абсолютно разные. Как неуместны деловые отношения в семье, так и безответная любовь ко всему шевелящемуся неуместна в обществе — однако это именно то, что происходит. Ослепительный идеал всеобщей любви мешает трезво смотреть на вещи, в частности и, пожалуй, в особенности, на семью. Только рациональные, формальные отношения в обществе закона способны навести порядок и заставить его эффективно функционировать. И только личным отношениям принадлежит любовь, милосердие, благотворительность. Можно сказать и наоборот — личные, человеческие отношения формируются между людьми, которые попадают во взаимное «поле» любви, в поле нравственного потенциала человека, сила которого, разумеется, конечна. Чем дальше люди отстоят в обществе друг от друга — тем слабее узы любви и сильнее законы денег. Тем отношения менее личны и более формальны. Тем слабее жертвы и помощь, и сильнее разум и расчёт.

Титаническая борьба общества за одному ему понятные идеалы придаёт философской дилемме «деньги — любовь» звонкое социальное звучание, а перекос в сторону денег становится основной его чертой. И его, и, разумеется, его членов.

Одна из скрытых целей победоносной эмансипации уже вскользь упоминалась — двойная работа за ту же зарплату — то есть экономический интерес. Но сладкая песня о «независимости», с целью заполучить пару дешёвых рабочих рук, вышла женщине боком. Потому что и встав к станку, и таская шпалы, женщина не достигает того же уровня «независимости», что и мужчина. И даже дополнительная упорная борьба государства-няньки с мужчиной не способна помочь ей в этом. И дело тут не в дискриминации, а в естественных природных отличиях, которые мы и рассмотрим.

Впрочем, зачем?! Все и так их знают. Проходили в школе. Все знают, что женщина «слабее». Но для многих и многих работ и карьер этой силы вполне достаточно. Поэтому неопытному взгляду могло показаться, что женские неудачи в карьере — следствие дискриминации и мужских зажимов. Однако всё банальнее. Увы, кроме могучих мышц, природа забыла дать женщине что-то другое, необходимое для карьеры. В школе на уроках анатомии не рассказали самого главного, что отличает мужчину и женщину. Это мужчина создан, чтобы искать, покорять и завоёвывать мир. Он не только сильнее, но и умнее, способнее к труду, конкуренции, творчеству, борьбе. Эти таинственные факты политкорректная научно-культурная тусовка даже сейчас всячески прячет от пытливых взоров остальной эмансипированной общественности. Видимо, с благородной целью — не обидеть гордых своенравных женщин. Как будто они и сами этого не знают.

А самые догадливые знают и другое. Что если мужчина создан, чтобы покорять мир, то женщина создана, чтобы покорять мужчину. Для этого природа снабдила её красотой, хитростью и нежностью. Для неё не только бесполезно, но и глупо быть «свободной» — всё, что ей надо, мужчина сделает лучше, быстрее и для её же пользы. Самые важные способности, данные природой женщине — не заниматься перекладыванием шпал или бумажек с места на место, а разбираться в мужчинах и выбрать самого лучшего в мужья, чтобы он сам переложил для неё шпалы, бумаги, и всё остальное, что ей понадобится. Только недотёпы прутся на работу и стремятся стать «равными» с мужчинами. Или те, кто раз за разом неудачен в попытках найти мужчину. Куда успешнее женщина была бы, если бы оставалась женщиной и использовала своё женское оружие успеха. А при неудачах оттачивала его и приобретала сноровку. Ворочанье шпал, однако, отличается именно тем, что прививает совершенно иные навыки и один из них — мысли о зарплате, поскольку именно вознаграждение является целью такой работы. Не сам же процесс. В то время как отношения с мужчиной вовсе не имеют «вознаграждение» как первоначальную цель. По крайней мере, как они задумывались когда-то очень давно. Так чуждая роль прививает чуждые стимулы. Зажатая работой, психология женщины деформируется в сторону упрощённой модели поведения, ориентированной на примитивный материальный успех. А древнее искусство манипуляции мужчиной стремительно забывается, уступая место бесхитростному функциональному вращению на рабочем месте.

Но на этом деформация женщины независимостью и неотъемлемой от неё трудовой нагрузкой не прекращается. Мужская модель поведения не просто невыгодна женщине и не просто ориентирует её на деньги. Она ещё и обесценивает её индивидуальную ценность — ту ценность, которая раскрывается в личных отношениях и которая для женщины наиважнейшая. Природная роль женщины как покорительницы мужчины подчёркивает факт, что сфера личных отношений для неё приоритетна. Загнанная в сферу общественных, женщина обезличивается, подчиняется жёсткой, рациональной логике. Если для личной сферы отношений характерна уникальность человека, то для общественной важна её противоположность — унифицированность.

Формируя человеческое общество, направляя его на максимально эффективное преобразование природы, деньги превращают людей в беспрерывно крутящихся винтиков большой слаженной машины. С одной стороны, эффективность машины максимальна, когда способности каждого винтика используются в полной степени. С другой — когда все они взаимозаменяемы. Именно последнее качество наиболее важно. Винтики не вечны. И замена каждого «особенного» стоит дорого. Куда дороже, чем его особенные способности. Именно так, как это фундаментальное правило применяется в управлении: штатное расписание, должностные обязанности и чёткие инструкции — единственный способ заставить работать крупный коллектив, компанию, организацию. Но то, что написано в пособии начинающего руководителя корпорации, верно и для всего общества в целом. Максимальная эффективность достигается в обществе коллективного разума, ясных функций и согласованных действий, а вовсе не отдельных исторических личностей и их кукурузного волюнтаризма. В обществе законов, правил и порядка, а вовсе не тёплых, свойских отношений. Унифицированных и универсальных кирпичиков, а не разнобойных нестыкующихся скульптур. Награждая экономической эффективностью такие «упорядоченные» общества, деньги нивелируют их членов, порождая не только массовую экономику, но и массовую культуру, искусство и более того — вкусы вообще. Массовое наиболее дёшево, наиболее выгодно, наиболее эффективно.