Чтение онлайн

Потом что-то вскипело внутри, злое, яростное, красное. Он попытался встать, но не смог, потому что все вокруг почернело от удара по голове. Его перевернули и начали связывать.

Но он не потерял сознание, нет. Просто все стало черным, мутным, крикливым, громким, стреляющим.

Потом он куда-то поплыл. Медленно так. Слегка раскачиваясь. Это его убаюкивало. Потом кто-то долго - совсем рядом - ругался на два голоса. Это когда земля перестала качаться. А перед глазами снова и снова всплывал отец.

А потом вдруг его приподняло снова. Затрясло, захолодело, заморозело - так что связанные руки и ноги окончательно онемели и перестали чувствовать.

Когда сержант Шамриков открыл глаза - над ним повисло деревянное небо.

Он повернул голову на бок. Деревянный горизонт ткнулся трещинками. Артем повернулся в другую сторону...

И увидел храпящего на соседней кровати отца. Тонкая нитка слюны стекала с густой его бороды.

'Приснилось!' - жадно выдохнул сержант. Потом с силой закрыл глаза и снова открыл. А потом сел на своей кровати. В белом исподнем. Чистом... Чистом?

Голова болела и слегка мутилась. 'Жарко как натоплено' подумал он и спустил ноги на пол. И тут же закричал от резкой, сильной боли в ногах, упав на пол.

Отец только вздрогнул и дернул головой, так и не проснувшись. А дверь распахнулась и к Артему, валявшемуся на полу, подбежала женщина в белом халате.

– Что ты, милый, что ты!
– подхватила она его под руки и потащила на обратно на кровать.

Артем попытался схватить ее за плечо но не смог. Вместо пальцев левой руки он увидел культю, замотанную свежим бинтом.

Он онемел. А потом, не обращая внимания на кряхтящую, закидывающую его на кровать санитарку, испуганно посмотрел на правую.

Из-под бинта торчали два черно-синих, обмазанных чем-то желтым, пальца. Указательный, кажется. И средний...

Санитарка закинула на матрас ноги, резко стреляющие где-то в районе голеней.

– Где я?
– хрипнул ей сержант.

– В Выползово, солдатик, в тылу. Привезли тебя вчера. В госпитале, ты, милый.

Сержант уставился в некрасивое, рябоватое - как у Сталина!, мелькнула дурацкая мысль - лицо санитарки.

– Как в тылу? А батя? Что с ним?

– Живой твой батя, вчера сразу ему операцию сделали, - зачастила санитарка.
– Селезенку удалили и из печени пулю достали. Хорошо все у него... Еще спляшет у тебя на свадьбе, заместо... Вот вас вместе в палате положили, чтоб ты не волновался...

От сердца отлегло. Сержант Шамриков снова посмотрел на отца.

Тот продолжал храпеть, приоткрыв рот.

– Ты тоже поспи, солдатик!
– поправила она серое одеяло. А потом встала и пошла к двери. Приоткрыв ее, оглянулась и шепнула:

– Завтра к тебе следователь придет. Из особого отдела. Ты поспи, не волнуйся, ничего тебе уже не будет...

Сержант ничего не успел ответить, как женщина закрыла дверь.

Он откинулся на подушку, пропахшую чем-то острым, больничным. И снова по рукам и ногам выстрелила жуткая боль.

Он заплакал. Но больше не от боли. От облегчения, что все хорошо. От памяти, что все плохо.

И лишь после этого вытащил руки из под одеяла.

А потом этими синими, мертвенными пальцами стащил одеяло с ног.

Почему-то ноги заканчивались чуть ниже колен.

Он с силой зажмурил глаза. Открыл. Снова зажмурил. Потом прикусил язык, чтобы не закричать.

А потом зубами стал развязывать бинты на руках.

Долго развязывал. Санитарки бинтовали на совесть. Рычал, сплевывая нитки, но развязывал.

А когда снял бинт - увидел, что кисти нет, а там где она должны была начинаться - неровный красный, сочащийся сукровицей свежий, пульсирующий болью шов, стянувший края обожженной йодом кожи. Кожи, скрывающей под собой неровно опиленные кости ампутированной руки.

Артем замычал от отчаяния и с силой ударил страшной культей по краю кровати. И от боли потерял сознание.

Когда он пришел в себя, то первым делом увидел сидящего рядом сержанта НКВД, внимательного разглядывающего лицо Артема...

– Да запил я. Достал НЗ и запил. А что мне делать оставалось? Командование бригадами перешло Гриневу, а затем еще и Латыпов появился. Да еще не забывайте про комиссаров.

– В каком смысле 'не забывайте', Николай Ефимович?
– как все немцы, фон Вальдерзее очень четко выделял звук 'ч', произнося его как 'тч'.

– А вот в прямом, - усмехнулся Тарасов.
– Чтобы принять решение по бригаде, необходимо согласовать его с комиссаром. У меня подпись - у него печать. Это еще не все. Бригадой вроде бы командую я. Так?

– А как же!

– А когда вышел на нас батальон из двести четвертой, то уже и не бригада. Уже Оперативное соединение. А потом еще лыжбат Латынина. И получается, что соединением командует майор Гринев. Приказы по бригаде отдаю я. И все это захерить может комиссар Мачехин.

– Только он?

– К счастью, только он. Комиссар двести четвертой вместе со штабом и остальными батальонами не смогли перейти линию фронта. Куда делся комиссар у лыжников - я не знаю. Вот и сами посудите - три командира, один комиссар. И все должны коллективно принять решение. Одно решение. А в ситуации, когда...

Тарасов нервно себя хлопнул по коленям.

– Да! Я самоустранился! Я получил приказ фронта. Приказ! Передать командование Гриневу! А я тогда зачем? Скажи мне, обер-лейтенант, зачем я тогда нужен?

Фон Вальдерзее положил ручку на стол и поднял взгляд на Тарасова:

– То есть вы утверждаете...

– Да ничего я не утверждаю, - подполковник внезапно успокоился и обраченно махнул рукой, поморщившись. А потом засмеялся:

– Тепло у вас тут. Даже муха ожила в избе.

– Где, - непроизвольно оглянулся обер-лейтенант.

– У печки. Так вот... Перед атакой на Добросли я и напился в первый раз Спиртом. Закусывать было нечем, правда. Мне тогда и пары глотков хватило...

– Герр подполковник, давайте перейдем к делу, - немец снова взялся за перо.
– Как вы считаете, почему ваша бригада не получала необходимого довольствия?