Чтение онлайн

Козлом я для кого стал? Хорошо, пусть только он мне это скажет. А я возражу. Бригадир - да, но не козел. И все, точка, дело сделано.

А Володька вчера, когда собрание уже заканчивалось, обернулся в дальний угол и громко сказал:

– Батя своих не сдаст. Главное - человеком быть, а кто в этом сомневается - глотку перегрызу.

И так это по-мужски, твердо у него получилось, у моего друганка непутевого, сиротинки, что прямо разлилась у меня по сердцу теплота. А в углу замолчали - испугались.

Ухожу я садиться в машину, а тут Шакалов привязался.

– Где ж тогда отличительный знак, бригадир?
– кричит.

Показываю ему рукав - вот она, планка красная бригадирская, что вам покоя не дает.

– А почему черная бирка?
– опять кричит. Смотрю, точно - нагрудный знак с моей фамилией пока черный.

– Не успели написать...

ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ

А Шакалов уставился на этот красный кусок материи, как бык на мантию матадора, аж рот раскрыл. Волков же с трудом сдержал себя, чтобы не сорвать с Воронцова этот лоскут, что теперь окончательно их разделил со строптивым зэком...

– Может, сорвать, товарищ капитан?
– нашелся Шакалов, видя недовольство лоскутком и вышестоящего начальника.

– Не знаю, на планерке об избрании не говорили, может, и надо срывать... задумчиво произнес Волков, разглядывая напрягшегося, громко сопящего от своего бессилия и унижения Квазимоду.

И сорвали б, если бы приметливый прапор в этот миг не увидел в последней проходящей пятерке неестественно выпяченный бок под телогрейкой одного из зэков.

– Э-э-э!
– радостно и призывно крикнул он.
– Вон тот, рябенький шкет, ко мне, голубчик!

– Крохалев, - пригляделся Волков.

Ленин - а это был он - часто-часто заморгал расписанными веками и несмело подошел.

– Ну, и что у тебя под бушлатом, хлопец?
– не зло спросил Шакалов.

Шут вытащил большой газетный сверток, в котором оказалось полбуханки хлеба и большая стеклянная банка.

Банка тотчас умелым броском Шакалова улетела в железную бочку для мусора, сиротливо звякнув там.

– Чифирь вот тебе, - удовлетворенно протянул Волков.

– Хлеб возьми, - великодушно разрешил Шакалов, брезгливо после банки хлопнув ладонью о ладонь, пропустив мимо ушей вялую реплику капитана о том, что вывозить хлеб на объект запрещено.
– Пусть...

– А воду из чего пить?
– возмутился Ленин.

– Марш в строй!
– рявкнул на него Волков.
– Из козлиного копытца, из чего... И хлеб надо отобрать.

– Да ладно, товарищ капитан, - протянул Шакалов - Бывает ведь, что с утра аппетита нет, а день длинный...

Волков посмотрел на него, видимо вспомнив свой завтрак, а я, стоящий рядом в замерзающей шеренге, представил себе его завтрак.

ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ

Машины с зэками тем временем повернули в сторону трассы. Шакалов со своей доской важно удалился на вахту, чтобы до нашего возвращения предаться размышлениям о своей роли в перевоспитании зэковского континента. Металлические ворота медленно покатились до упора и надежно закрыли Зону.

Хотя я и выбрал раз и навсегда позицию стороннего наблюдателя, но бывали моменты, когда, кроме ежедневной выматывающей работы, мне вдруг предоставлялась возможность вспомнить, что я рожден не только для того, чтобы кидать целый день бетон на пару с Лениным или Лебедушкиным...

Такую возможность мне дал новоизбранный бригадир. Однажды после обеда Батя, относившийся ко мне с некоторой подозрительностью, но тем не менее со сдержанным уважением, пригласил меня к себе в бригадирскую.

– Вот что у нас на полигоне творится, - вздохнув, прихлопнул он рукой по бумагам, лежащим на столе.
– Сам разобраться не умею, но вижу - непорядок. Помоги, если сможешь.

– Попробую, - уклончиво ответил я, польщенный вниманием к моей скромной персоне.

– Попробуй, - не мигая, уставился он на меня.
– Ты все равно бумажками вечерами загружен... У тебя же образование...

Я взял папку "Расценки".

– А вот - нынешнего года, - вынул Батя другую стопку из стола. Домостроительный комбинат получает по прошлогодним расценкам, а мы по новым. Вот тут у меня и ум за разум заходит, - жестко добавил он.

ВОЛЯ. ВОЛКОВ

До планерки было еще рановато, и я пошел в штаб, к себе в кабинет. Вот ведь как... Стоило мне только недельку с гриппом проваляться, а тут уже какие перемены...

Этого подонка бригадиром сделали...

Всем своим существом я ненавидел этот мир, который судьба мне поручила охранять, и сила этой ненависти очень помогала мне в работе. Я заметил, чем больше я зэков ненавидел, тем результаты мероприятий лучше. Они признают только силу и ничего, кроме силы, как в волчьей стае...

А то, что они "перевоспитываются", - это все бабушкины сказки, сколько я перевидал этой блатоты и ни одного "перевоспитавшегося" что-то ни разу не встретил.

Есть те, что маскируются... безусловно. Вот Квазимода этот хотя бы, как ловко Блаженному мозги пудрит... Гнилое же яблоко никогда не станет здоровым, так и человек с червоточинкой в душе не способен никогда возвратиться в общество честным и порядочным. Обиды на неудавшуюся жизнь вновь и вновь должны подталкивать его на очередное преступление.

И остается только одно: заставить преступника долбаного бояться, а значит - уважать закон, меня уважать. И обойти меня этому люду трудно, я мнительный, я насквозь их вижу.

Бывает, старательно выстроенные версии, что я продумываю, предотвращая их очередную вылазку, не подтверждаются, но это ничего не значит, надо всегда быть начеку и все предугадывать. Может, злюсь я излишне, матом их крою почем зря, вон даже Львову жалуются. А он тоже как девочка: "Матерились, капитан?" Сам будто не знает...

ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ

Больше всего на свете капитан не любил, когда осужденный не хотел сознаваться в чем-либо. Тогда он изводился сам и изводил жертву. Она, уже в отчаянии, проклиная все на свете, просила подсказки, желала сознаться, только бы избавиться от этих нудных, выматывающих душу допросов, на которых ладно бы материл - часто и бил упертых зэков бугай капитан, бил нещадно.

Непонятливость жертвы приводила неуравновешенного Волкова в то исступленное состояние, когда он мог забить до полусмерти очередного страдальца. Как погоны уцелели до сих пор, непонятно. Откупался потом, испугавшись, наркотой ублажал, обещал помочь в досрочном освобождении.

Вызывал жен, сестер под разговор о досрочке старый сатир, а по приезде затаскивал их к себе в кабинет, раскладывал нехитрый пасьянс: я сделаю невозможное твоему мужу (брату, свекру, сыну) и выполню свое обещание - отпущу его раньше. Но обмен неравноценен, и его надо "смазать". Жертва сладострастца не совсем понимала сути вопроса, но когда он начинал при ней смазывать сливочным маслом свой огромный "бутерброд", предлагая полюбоваться, она, бедная, осознавала, что ее ждет.