Чтение онлайн

А человек сидел, безвинный.

Одно могло утешать - не он один. Но ему от этого было не легче... Через день его уже бросили в изолятор за очередную драку.

Отлежавшись в углу после побоев, на следующий день он по совету завхоза обосновался на койке сидевшего в ШИЗО блатного.

Это вновь вызвало взрыв ярости у начинающего пахана Скопца. Яростно рвавшийся в авторитеты, этот злой, крепко сбитый, сильный маленький крутой, отягощенный массой комплексов, здесь, в Зоне, как бы нашел себя. Где надо и где не надо проявлял он свой бойцовский характер, лез во все драки, часто побеждал, будучи вертким и бесстрашным. Имел привычку купаться в снегу после бани даже в самый лютый мороз, гордился этим, как и своей вечно красной хитрой мордашкой с ушами-локаторами.

Так вот, Скопец посчитал, что новичок, без спроса занявший кровать вора, опять нарушил все законы барака, Зоны и всего мира, и вновь кинулся с табуреткой на янки. И самое страшное - не получил у паханов барака поддержки и был постыдно побит дюжим американцем при равнодушном одобрении присутствующих. Грифа кинули в изолятор, а Скопец затаил на "американо" лютую злость...

ИЗОЛЯТОР. КОВБОЙ

Дверь открылась с противным металлическим лязгом, и эти подонки втолкнули меня в камеру. Сняли наручники, плюнули в спину напоследок. Спасибо...

Я огляделся. В такой камере я был впервые.

Крохотное оконце с двумя рядами стекол, так что оно почти не пропускает света; здесь, видимо, всегда темно. И сыро - я пощупал скользкие стены камеры и чуть не заплакал от обиды - как тут находиться, это же, как говорят русские, "полный пыздец своему здоровью".

Так, а куда здесь садиться? Можно только стоять. Все, конец...

Заглянул один из провожатых. Улыбается:

– Обживайся, Штаты... Чувствуй себя как дома в советской тюрьме, но не забывай, что ты в гостях у великой страны...

У великой - это точно, это я уже понял. Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит... человек... Проходили в университете. Теперь я пойму подлинный смысл этих слов.

– Ты не бузи, - говорит этот офицер.
– Слишком круто ты чего-то берешь... Смотри, парень, обломают...

Сами обломаются.

Если уж подыхать здесь, то не сдаваться подонкам, что верховодят тут... Присел на корточки, попытался заснуть. Вместо этого получилось какое-то забытье...

Я проснулся и был весь в поту. Где я?

Боже, в этом мире холода и безысходности. Что это было, там, во сне?

Явь, что случилась со мной... Почему я здесь?

ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ

Зэка Аркашу Филина завели в кабинет Медведева сразу два прапорщика. Он вошел степенно - широкий его череп с пролысинами скорее подошел бы интеллигенту-философу, нежели среднему благовещенскому, позже - харьковскому вору, что не брезговал сдавать друзей и жить за чужой счет, еще и делая подлости этим людям...

– Еле нашли...
– оправдался один из прапорщиков.
– В кинобудке сидит, чифирчик попивает да еще музычку слушает блатную.

– В смысле - блатную?
– не понял Медведев.
– Откуда там она?

– Вот и мы думаем...
– встрял другой.

– Что слушали, Филин?

– Вилли Токарева слушали, гражданин начальник. Песенка называется...

– Помолчите... песенка... спетая... Идите, - кивнул прапорщикам.

Когда провожатые вышли, Медведев глянул в жгучие и лупастые глаза вора, пялившиеся на него неприязненно и холодно, как хирург на безнадежного больного. Стало неприятно, но это-то сразу и настроило на нужный тон, встряхнуло. К Филину удивительно подходила фамилия: глаза навыкате, вислые нос и уши.

– Никак до тебя руки не доходили. А ты и рад... песенки. Твоя-то песенка, как ты думаешь, спета уже?

– Это как?
– медленно повернув крупную голову, равнодушно спросил Филин.

– Ну... можешь еще человеком стать?

Филин усмехнулся и отвернулся, не удостоив майора ответом.

– На воле ты же почти актером был, все переодевался, как я помню. Слушай, может, и здесь актером станешь - в активисты запишешься, и не поймет никто, вправду это или играешь...

– Это как?
– обернулся он, искренне удивившись.

– В смысле... Ну, во всех смыслах. Добьешься зато досрочного освобождения.

– Да вы что, начальник...
– обиделся не на шутку зэк.
– Я же вор, воровскую зарубку давал. Я ж не водила пьяный, что по буху бабку переехал. И вы не хуже моего знаете, чем для вора шутки такие оборачиваются. Боком они выходят, - показал он под сердце, удивляясь глупому предложению Мамочки.

– А если не шутя, а серьезно?
– У Медведева непроизвольно дернулась левая бровь, и вдруг сама собой согнулась в локте больная его рука.

– Клевать на хамсу... нет, - твердо сказал Аркаша, отворачиваясь разговор окончен.

– Значит, свобода - это... хамса, - задумчиво повторил Мамочка.

– Помилуют, один хрен, через год-два, - почти себе сказал Филин.
– Уж лучше уважение товарищей, чем ваша кислая свобода...

– Кислая... Слово-то какое нашел, - покачал головой удивленно Медведев. А товарищи - это те, кто любого могут здесь в парашу мордой окунуть, - эти, да?

Зэк повернулся всем телом к майору, поглядел на него серьезно и долго.

– Без причин мы никого не обижаем, это вы напрасно, гражданин майор, сказал после паузы, веско.
– У нас свои понятия о чести.

– Ну, и какие это понятия?
– взвился Мамочка.

И наверное, нельзя было этого делать: в минуту зэк стал сильнее его.

– Докажите! Может, и я соглашусь!

Майора просто понесло, от усталости и безнадеги послед-них дней. Левая бровь неудержимо дергалась; пытаясь скрыть нервный тик, он чуть отвернулся от зэка, лихорадочно закурил.

Филин молчал, изучал потолок кабинета.

– Не по мне такие разговоры в клетке, гражданин начальник. На воле пожалуйста, по освобождению - ресторан "Пекин", после семи, каждый день. А здесь - увольте...

– Ну, в двух словах?

– В двух... Не предавать друга - это главное.

– А если друг не прав, обижает слабого друг?

– Значит, тот заслужил, - развел руками, чуть улыбнувшись, зэк.

– Ловко, - сплюнул табак Мамочка, затушил "беломорину".

В дверь постучали, появился завхоз Глухарь.