Десять посещений моей возлюбленной
Шрифт:
Плюхнулся. А он на самом деле чеканутый. Еще орет вон… точно – лось.
Ронжа, провожая нас от самого яра, перелетая с дерева на дерево, с ветки на ветку, безостановочно трещит – словно хохочет.
И я смеюсь. И он, Колян, мой брат, смеется. Хорошо нам. Мне – уж точно. И оттого, что день такой, пусть хоть и пасмурный, но день же – белый. И оттого, что только что произошло на речке – чудо. И оттого, что сенокос закончился, – причина не последняя. Ну и от многого еще другого. Живем – что главное, конечно, – дышим. А то вон Леха… Как же это?.. Все теперь ночь – и черная… Вернее – пустота!.. Хоть и хватал меня там, на дороге, кто-то за рубаху сзади… Ветер… Но и сейчас мурашки по спине…
Загавкал где-то Буска. Недалеко. В устье Бобровки – там, кажется. Пес компанейский и отзывчивый: услышав смех, решил нас поддержать.
Дождь мелко-мелко сеет – изморось. Как из ведра теперь хлещи он, мне все равно – больше чем есть, меня уж не намочишь. Как люша, папка бы сказал. Не знаю, что это за люша? Но в том, что – он или оно или она – люша и мокрый тесно связаны между собой, не сомневаюсь. Папка не скажет зря. И повторять мне нравится за ним: как люша, мокрый. Ну, так и я вот.
Запел:
Два окна со двора и развесистый кле-о-он! Я как будто вчера первый раз был влюбле-о-он!..Колян:
– Маленько чокнутый…
Я продолжаю:
Прибегал я сюда, да звучало в ответ — И не то чтобы да, и не то чтобы нет!Колян:
– И не маленько…
Я:
Мне б черкнуть пару слов, да мешают дела, И другая любовь за собой повела!Колян:
Как он пошел до броду, Стал на колоду и булькнулся в воду. В воде он мок и кис, вылез, высох, Стал на колоду – и опять в воду… Домой пришли.Буска уже в ограде. Никуда он будто и не бегал. Только, как я же, он – как люша. Встречает нас, словно соскучился, хвостом виляет.
– Давно не видел? – говорю.
Не отвечает.
– А научить бы говорить тебя по-русски, было бы неплохо – много чего бы мог мне рассказать, что я не знаю.
Но не получится – балбес… хоть и веселый.
Сняв с кукана и нацепив ее жабрами на крюк принесенного им из амбара старинного кантаря, взвесил папка щуку: девять килограммов триста граммов – если кантарь не врет, то ровно столько она тянет. Чё, мол, нам граммы-то считать, всего-то девять.
Пусть и девять. На шесть ловил, такой вот мне еще не попадало.
Рассказали, как поймалась, как нырял за ней я в воду. Я – языком, брат – больше жестами. Мама поохала, а папка только усмехнулся.
Попросил я, распираемый от гордости добытчик, сияя, наверное, при этом, как только что начищенный чайник, маму выпотрошить и почистить щуку. Нинку – пожарить ее после. Давно, мол, щучины не ели. Кормилец, что ты.
Мама в ограде, выпотрошив, чистит рыбину. Лежит та чуть ли не во всю длину скамейки.
Ого, думаю.
Папка ходит вокруг мамы, как кот, на щуку щурится и говорит:
– Ну, это чё… да разве это шшука… Вот на Кети-то да на Сочуре, там-то вот шшука дак уж шшука.
Но сам довольный – видно по лицу.
– А ты-то, Коля, – зная, каким будет ответ, спрашивает мама, – хоть одну рыбку в жизни когда добыл?
И всем давно уже известно:
– Ну, дак и я идь, баба, не рыбак, – отвечает ей папка. – И рыбаком не называюсь. Ловил когда-то, помню, в детстве. Бродили тряпкой с ребятишками… гольянов. После их жарили с яичницей на сковородке. Объяденне.
Мама на это улыбается. И папка тоже.
Сходил он в подсобку, вышел оттуда, дверью хлопнув, с желтыми губами, с таким же желтым подбородком – рукавом рубахи вытирает их. И говорит:
– Или на Менделе, там тоже шшука уж дак шшука. А тут-то чё… одни травяночки-малявки.
Ну, думаю: и там, в шкафу, стоит еще бутылка. Белая. На вечер хватит. Что хорошо-то, то уж хорошо: назавтра папка никогда не похмеляется, как бы до этого не поусердствовал, – сколько я помню, не бывало. Только когда друзья его приедут к нему в гости – с теми. Но там уж так – как в продолжение гостеприимства. «Ж ни за чё им не откажет», – как скажет мама про него.
Ну, раз с друзьями-то, – кто уж осудит? Да с фронтовыми – уж и вовсе.
Ероха объявился. Не видно шерсти – весь в репейниках, как в маскировочном халате. Косясь на всех сердито, урчит жадно, как Котофей Иванович над тушей быка, над потрохами щучьими – оголодал в странствиях, воевода.
Куриц не видно. Сами по себе, без вождя, бродят. На пригоне – оттуда слышно их – кудахчут. В навозе роются – уж в нем-то есть чем поживиться. Петух в ограде. Стоит, красный. Как будто знамя кто-то выкинул, но не сдаюсь, а нападаю. Ни на кого, правда, не кидается – занят. В мураву, прежде порыв в ней судорожно, током будто стукнутый, своими лапами корявыми, глядит внимательно, как будто что там потерял. А что терять ему? Лишь пух да перья. Ума от роду не имел.
Буска упал возле крыльца на плаху мокрую – лежит, маяча высунутым языком, с ленцой поглядывая из-под века.
Все как обычно.
Почистила мама щуку. Папка ее разделал на куски – хребёт ножом ей еле перерезал.
Нинка пожарила. Не всю, конечно. Всей-то, тут многих можно накормить, и пол-Ялани. Это не я сказал, а мама. Хвост же и голову оставили на завтра. Шарба со шшуки-то – как в лесторане! Это уж папкины слова. Большую часть определили на засолку – запас будет.
За стол сели. Сидим. Есть приготовились.
Нинка нам по тарелкам щучину раскладывает. Мы предвкушаем.
Кряхтит папка многозначительно. И говорит тут же:
– Баба, дак чё?
– А чё? – спрашивает мама, будто не понимает.
– Ну, дак, а это-то…
– Ну, чё?
– Ну, дак… без водки шшучину-то… как-то это…
– Ты ж медоуху уже пил.
– Ну, медоуху… ту для аппетиту.
Сходила мама на кухню, вернулась с бутылкой водки. Подолом фартука ее обтерла, на стол поставила.