Чтение онлайн

Потом кто-то осторожно похлопал меня по плечу. Обернулся — и не сразу увидел ее парня — он оказался на голову ниже меня. Бледный, худощавый, одет модно, с претензией. Я нависал над ним, как скала: плотный, крепкий. В те времена я сидел на белковой диете, бегал по утрам. А волосы у меня были короткие, жесткие. Думаю, я напоминал мишку Панду.

В общем, она виновато мне улыбнулась и пошла за ним с надкушенной половинкой булки. Крошки за ней сыпались, как в сказке про Гензеля и Гретель. Я смотрел, как мою девушку уводит ее же парень, — и улыбался. Потому что уже знал, что ее зовут Маша.

Вернулся в квартиру к бабушке уже за полночь. Там меня дожидался отец. Он отвез меня прямиком на семейный совет — родители узнали, что прогулял гимназию. Скандал. Домашний арест. Словно можно удержать взаперти по уши влюбленного подростка.

Выходной. Утро. Я — по карнизу, по водосточной трубе — как только шею себе не сломал! На попутках добрался до города. Бегу к Машиному дому и еще издалека вижу, как она садится в подержанный, но весьма приличный с виду «Поло» красного цвета. Охает, обнимает своего парня. На машине — огромный бант. Это был день рождения Маши.

Я не мог подарить ей машину. Вообще ничего, что стоило бы больше булочки — карманными деньгами меня не баловали. Но разве у любви и денег есть что-то общее?.. Ее подарочную машину я использовал в своих целях. В тот же вечер оставил под стеклоочистителем записку с поздравлением и четверостишием Бродского. «Я дважды пробуждался этой ночью и брел к окну, и фонари в окне…» И так далее… Судя по взгляду, Маша поняла, что записка не от бой-френда. Похоже, он был не по этой части. Маша записку прочитала, не выбросила. Сложила аккуратно — и в карман. Она казалась растерянной — и в то же время счастливой. Так у меня появилось новое хобби: теперь я каждое утро оставлял под стеклоочистителем то записку, то цветок. Меня ничто не могло остановить.

Неделю спустя, вместе с цветком возле машины остался и я.

А через два дня «Поло» исчез со стоянки перед ее домом.

Знаешь, Кэт, наши отношения начались, как сход лавины. Они погребли под собой все: учебу, планы, обязательства, правила приличия, обещания, данные другим людям. Мы оба начали жить с чистого листа.

Маша призналась, что никогда не была с мужчиной. Даже жениха настолько близко к себе не подпускала — собиралась подождать до свадьбы… Возможно, есть такие мужчины, с которыми можно ждать сколько угодно, но наше с ней «до свадьбы» случилось через неделю. Когда мы открыли и эту дверь, началось прекрасное и очень сложное время бесконечного ненасыщения друг другом. Ручьи, вода течет. То заморозки, то дожди — та еще весна. А идти некуда. Денег — нет. Свободной квартиры — нет. И пошла череда чужих спален, лестниц многоэтажек, вечерних скверов, заброшенных строек. И все это было прекрасно и чисто. Мы были, как Адам и Ева. Словно никто никогда не делал этого прежде.

Она подсадила меня на джаз, как на иглу. У нее был красивый голос, с такой легкой хрипотцой, о которой, глядя на нее, никогда не подумаешь. И блюз. Да, и блюз… Столько музыки…

Конечно, отец пытался меня приструнить. Мой старший брат …

Ян оборвал предложение. Прикрыв глаза, потер переносицу. Потом долго смотрел в пол, в одну точку, и Катя, встревоженная этим болезненным движением его души, не решилась нарушить молчание.

— Так вот, у меня был брат, — в том же тоне продолжил Ян. — Я называл его Старший. Он был Братом — с большой буквы. Всегда на моей стороне — что бы ни случилось. Не каждый на такое способен. Старший превосходно играл на ударных, настоящий талантище. Он словно весь был создан для этого инструмента, заточен специально под него. Едва окончив гимназию, Старший рванул в Москву играть по клубам — вопреки воле отца. Потом брат подсел на наркотики. Так что он считался «бракованным» сыном. И всю свою нерастраченную энергию папаша направил на меня, старательно завинчивал гайки. А мне — семнадцать, гормоны, первая любовь. Если когда-нибудь у меня будет сын… В общем, отец пытался меня образумить, потом, вдруг, ослабил хватку, словно рукой на меня махнул. Мне бы тогда почуять подвох, но куда там… И вот, однажды утром, месяца два спустя, прихожу я к Маше, как обычно, — а дверь никто не открывает. Мобильных тогда еще не было. Поехал в универ, а ее одногруппник сообщил мне новость — ее исключили. За прогулы. Еще месяц назад.

Это было невероятно, невозможно. Но я почему-то сразу поверил. Внутри сразу холодно стало, до дрожи, словно в жару глотнул ледяной воды. Я же весь этот месяц, почти каждое утро, провожал ее до универа! Каждый вечер встречал после занятий. То, что сказал ее одногруппник, не умещалось в голове, давило — до дикой боли.

Я обратно к ней. Сел под дверь и сидел, пока ее мама — Маша росла без отца — не вернулась с вечерней смены завода. «А Маруся, — говорит, — уехала». «Куда уехала?!» — «В Америку, в Техас». Америка!..

Ян горько усмехнулся. Катя притаилась — не двигалась и даже дышать старалась, как можно реже.

— Сейчас, наверное, это мало бы что значило. Но тогда… Ни электронной почты, ни скайпа, ни социальных сетей. Как найти человека в Америке?! Который не хочет, чтобы его нашли?

Ее мама пыталась вывести меня из шокового состояния чаем с малиновым вареньем. Все ближе и ближе пододвигала мне то кружку, то блюдце с сушками, и рассказала, что, когда Машу исключали, у декана сидел какой-то нувориш. Вместо отсутствия перспектив, одежки с чужого плеча, работы уборщицей и безденежья, он пообещал учебу в хорошем американском колледже. С проживанием, питанием, репетитором по английскому — и пособием. Плюс — пособие матери, чтоб не скучала без дочери. Я слушал эту историю, а мне в чай капали слезы. Я до этого лет с шести не плакал — как в школу пошел. И знаешь, Кэт, мне даже стыдно за слезы не было — как больному человеку не стыдно за рвоту.

«Новым русским», как ты, наверное, догадалась, оказался мой отец. К тому времени я и так его уже порядком ненавидел. За то, что с братом моим обращался, как с грязью. За синяки, которые пыталась скрыть моя мама. За то, что до безумия хотел передать мне свой «ген превосходства» и считал, что я должен быть ему за это благодарен. Он выбрал для меня гимназию, будущую профессию и место работы, сортировал моих друзей и, наверняка, уже присматривал для меня самку… А потом я стал его ненавидеть еще и за Машу.

У нас с ней все могло получиться. Но отец надавил на нее — и Маша сломалась. Вряд ли ее можно в этом винить. Я был еще мальчишкой, школьником. Готовым к революции, но не к созиданию. Возможно, Маша и в самом деле со мной пропала бы. Как бы там ни было, я больше ничего о ней не слышал.

* * *

Стемнело.

Они сидели рядом, едва касаясь плечами, безмолвно и неподвижно. Грудная клетка Яна медленно поднималась и опускалась — словно он спал.

Кэт опомнилась первой. Не включая света, принесла с кухни огарки свечей, что остались после «голого ужина». Расставила их на полу, на полках, на подоконнике. В коротком светлом сарафане она и сама была похожа на горящую свечу.

— А дальше? Что было после того, как она уехала? — спросила Кэт, снова присев рядом с Яном.

Это уже выходило за рамки выполнения желания. Но Ян продолжил — хотя не сразу отвел взгляд от лица Кэт. Ему показалось, что в ее лице что-то неуловимо изменилось. Но, возможно, его просто отвлек отблеск свечей.

– В универ я все-таки поступил — так вышло, смешная история. Полгода просиживал лекции, сессию завалил. Весной меня, наконец, забрали в армию. Там я и сделал себе татуировку. Правда, художник попался безрукий. И… недалекий. Ну, не знаешь, как выглядит колибри, так и скажи, а не пытайся изобрести новый вид птиц, верно, Кэт? В армии я узнал, что мой брат погиб, — упал с крыши. Сам или кто помог — так никто и не выяснил. Мне до дембеля два дня оставалось.

Приехал как раз на похороны. Все зеркала в доме занавешены черным. Море цветов, венков от родственников и папиных приятелей — словно кому-то при жизни было до Старшего дело. А в центре этой сцены — главный режиссер спектакля, — мой отец. Весь в черном. Глаза — потухшие, покрасневшие. И слезы у него по щекам катились почти искренние. И речь такую толкнул, что даже матерых мужиков проняло. Отличная была игра на публику. Игра — над гробом брата. Так что слово за слово — и я вдрызг разругался с отцом, даже на кладбище не поехал — сбежал, в чем из армии вернулся — в камуфляже.