Чтение онлайн

– Брешешь.

Он хмыкнул, всмотрелся в огонь.

– Ты относишься к этой игре со всей серьезностью, да?

– Я отношусь к карри со всей серьезностью, потому что оно божественно, тупой ты мудила. Революция занимала Салуду десять лет. Сам говорил, что был там, так?

Джеро кивнул.

– Провел там два года службы. И что?

– Там дают миску размером с младенца за две медяшки, вот что. Каким хером ты умудрился так долго проторчать в Салуде и не попробовать?!

– Не знаю, просто… не пробовал. – Джеро пожал плечами. – Они там во все кладут чеснок.

– Так попросил меньше чеснока.

– О, ого, охренеть идея. Если б только я, который разработал, мать его, налет на аэробли, об этом подумал. – Джеро фыркнул. – Я не ем чеснок. Вообще.

Я изначально отправлялась в это путешествие с твердой верой, что вполне вероятно в итоге со злости его прикончу. С тех пор эта вера сошла на нет, однако теперь я серьезно прикидывала, не убить ли его из сострадания. Но, правда, почему бы сперва не поинтересоваться.

– А с хера ли нет? – Я усмехнулась. – Неужто от него обсираешься? Потому что есть алхимия, которая это дело быстро попра…

– Джанди любил чеснок.

Смешок застрял в горле. Тепло сошло на нет. Как бы ни пылал костер, я не могла избавиться от холода.

– Когда мы были маленькими, когда отец оставил нас одних… – Джеро не смотрел на меня. Он бормотал так тихо, что вполне мог вообще забыть, что я рядом. А может, и правда забыл. – Нам приходилось красть еду. Мы всегда работали вдвоем. Он отвлекал фермеров, я воровал съестное.

На его лице забрезжила, словно самое холодное, самое мрачное зимнее утро, слабая улыбка.

– Однажды, – продолжил Джеро, – мы увидели, как фермер тащит огроменный мешок, и решили, что там наверняка что-то невероятное. Мы даже не удосужились его отвлечь. Просто подбежали, срезали мешок и дали деру. Фермер гнался за нами, кажется, целую вечность, но мы оторвались. А когда открыли мешок, там не оказалось ничего, кроме чесночных головок.

Джеро больше не смотрел на пламя. Он словно вообще перенесся отсюда в другое место. В его глазах не отражалось ничего, кроме той темноты, далекой, беспросветной, где он растворился.

Я знала этот взгляд.

И знала эту темноту.

– Но приближалась зима, есть было больше нечего, поэтому четыре месяца мы… – Джеро покачал головой. – Я возненавидел эту штуку с первого же кусочка, а вот Джанди вкус понравился. Он покупал чеснок везде, где мы бывали, менял на него провизию, всякий раз, как удавалось немного раздобыть, благодарил Великого Генерала. Все в нашей ставке жаловались на запах. Прикрывали носы, когда разговаривали с Джанди. – Джеро рассмеялся, горько, глухо. – От него прямо несло этой дрянью, а он всегда говорил, мол, это исходит революционный пыл. Всегда находил какую-нибудь глупую отговорку. И так улыбался, и всякий раз, как я чувствовал запах чеснока, я…

Джеро умолк. Его глаза потемнели. Куда бы он ни отправился, в какие темные дебри памяти ни забрался, там не было места смеху, словам. Туда я не могла отправиться следом.

Такую тьму каждый должен проходить сам.

Так что я ничего не сказала. Я сидела рядом. И я смотрела в огонь. Позволяя Джеро остаться с той тьмой наедине.

– Прости. – Он моргнул, прочистил горло, словно очнувшись ото сна. – Прости. Я не хотел вываливать все эти… – Он обвел свои глаза невнятным жестом. – Ага. Прости.

– Да ничего.

И я сказала это искренне.

Я гадала, кто Джеро такой, с мгновения нашей встречи – лихой разбойник прямиком из оперы, неоперившийся бандит, что самодовольно лыбится и скулит о глотке вина, смертоносный грабитель, который лжет и убивает как дышит. А может, все и сразу. Однако под всем этим скрывалось вот что.

Всего лишь изломанный человек, сидящий рядом с другим изломанным человеком.

Я подняла лицо к небу. Листва шелестела на завывающем ветру. Снегопад из приятной пелены стал завихрениями теней. Конгениальность и птица Джеро свернулись бок о бок, во сне переваривая мертвечину, которой только что лакомились, не обращая ни капли внимания на снег.

– Оно и к лучшему, наверное. – Я поднялась, морщась от холода, вновь просочившегося к шрамам. – Нам нужно быть в условленном месте к завтрашнему вечеру, так? А мне вообще не нужно, чтобы люди трепались, дескать, Сэл Какофония не явилась, потому что избавлялась от похмелья путем блевоты.

Мне прошлого раза хватило.

Я сдвинула полог палатки, как вдруг поняла, что Джеро не пошел за мной. Я оглянулась, увидела, что он все еще у костра. Ощутив мой взгляд, он поднял голову. Пустота в его глазах сменилась неловкой робостью, которую я против воли нашла весьма очаровательной.

Ну, или нашла бы, если б не сраная холодина.

– Идешь? – осведомилась я.

– О, э-э… – Он кашлянул. – Просто… палатка маленькая, и я думал, ты, возможно, все еще… в смысле, после происшествия в особняке я думал, ты, возможно, предпочтешь, чтобы я поспал снаружи… ну, ты поняла, вместо…

– Давай-ка договоримся, – перебила я. – Я разделю с тобой палатку, если перестанешь, сука, трындеть. – Я глянула на его руки. – И если захватишь вискарь.

Джеро улыбнулся. И кивнул. И, подойдя ко мне, шепнул:

– Спасибо.

– Да ничего.

И я сказала это искренне.

Большинство ночей я держусь молодцом.

Нахожу себе укромное местечко в Шраме, которое не кишит бандитами или зверями и не славится особенно дурной погодой – иногда там есть постель, иногда нет. Убеждаюсь в том, чтобы не проснусь от того, что меня кто-нибудь пыряет, грызет или пытается пристрелить – и промашек пока было всего четыре. Засыпаю, временами с помощью наркотиков, алкоголя или крайней усталости – и, если повезет, не вижу снов.

Большинство ночей я держусь молодцом.

Но бывают ночи, когда нет.

Тело болело, кожу покалывало от холода несмотря на одеяло, шрамы умоляли меня закрыть глаза и дать им отдохнуть. Вискарь так и не помог приглушить мысли, да и его тепло выветрилось где-то с час назад.

Я лежала под грубым одеялом, снаружи задумчиво бормотал ветер, в палатку просачивался холод.

Рядом со мной лежал он.

Я знала, что Джеро не спит. Я знала, как дышат спящие, и потому понимала, что он лишь притворяется. Вплоть до той ночи я думала, что знала, кто он такой.