Чтение онлайн

— Вы бы зашли, сказали, всем расходиться? Палкой начали грозить? — хрипло засмеялся капитан, яростно блеснул глазами и презрительно уставился на рыцаря как на мальчика в первом бою обмочившего штаны — вы, Лео на небесах живете, святой вы человек, место вам на ските. Сколько раз вам говорили и я, и Валентин и Хельга, не лезьте вы, по лесам бегайте, искажение меряйте, протоколы пишите. Ну не знаете вы как надо с ними, не понимаете, не умеете. Прирезали бы вас здесь в подвале с вашей сестрицей Лео. Расчленили и жаркое бы из вас сделали, к столу подали, чтоб мясо зря не переводить — и с отвращением кивнул на вырывающееся из окон пламя — а нищим потом бы еще и супа наварили. Меценаты-благодетели.

И, развернувшись, зашагал к остальным драгунам, что скупо обсуждая происшествие, ожидали его в стороне.

— А что в отчет-то писать теперь? — догнал его, накидывая на мокрую голову капюшон, как бы невзначай, осторожно спросил Фанкиль. К горящему дому, оглашая улицу ревом гнусавого рожка, уже мчались оснащенная ручной помпой пожарная телега.

— Пишите, что лампу при задержании опрокинули — с мрачным задором ответил капитан Глотте и махнул рукой — езжайте, мы с Хельгой и Валентином все оформим, а вы потом сделаете копию, подпишите.

Фанкиль вернулся в экипаж. Держа на коленях фонарь, в угол забился бледный от пережитого доктор. Огонек пробивался сквозь ладони. Доктор Сакс сбивчиво шептал «Господи помилуй». Ему было страшно, его колотило. Инга смотрела на огонь пожара за окном. Держала в руках шапку, насквозь промокшую под ливнем.

— Омерзительно… — простонал, поежился доктор — зачем вы позвали меня… Зачем так сразу Лео? Это же люди. За что их? А я вот сегодня книжку по психологии писать думал, а вы…

— Ерунда эти ваши книжки по психологии и личностному росту, вот что — покачал головой Фанкиль и прибавил строго — и вы что, серьезно думали, они такие несчастные и голодные и деток им кормить нужно, особенно тому самому жирному? Кому семью содержать, у кого мать и отец старики, тот сидит и работает в три пота, света белого не видит. А кто по кабакам, по девкам, тот и ворует, и грабит, и мошенничает. Все они на допросах, как поймают, кто друга защищал, кто женщину, кто для матери украл больной — сосредоточенное напряжение прошло, Фанкиль начал распаляться, его голос опустился до рыка, глаза вспыхнули запоздалой злобой и агрессией — и никто же не скажет, что по пьяни убил, что воровал на выпивку. А девки эти, что они от голода пухли что ли? Жизнь их побила, чтоб так телом и душой торговать, рук не было работать честно? Да они вам таких историй понарасскажут, как им жрать было нечего, что муж помер, что ребенок калека, что на десять ваших книжек хватит, Густав. Все, чтобы только вы думали, что они тоже люди. Мрази они конченые, ленивые и продажные вот кто они все. Пусть мужей нормальных, не пьяниц, найдут, вышивают, с детишками сидят, огород копают, тарелки лепят. Мало ли что ли дел? Нет же, им так проще. Нравится так им. Легко, фривольно, весело. Деньги, тряпки, вино, мужчины. Распущенность, свинство и лень, вот это что. Герман свое дело знает. Туда им всем и дорога. На костер и в бездну.

Инга утвердительно кивнула в ответ. Доктор вжался в угол, притих. Фанкиль застучал пальцами по борту кареты, приказывая кучеру трогать. Они возвращались в отдел.

Над лесом гремел гром. Ветер и дождь яростно бились в окна, сотрясали стены. Вертура распахнул глаза. Страшные сны снились ему наяву. Он чувствовал как тысячи горячих, ужасающих своими ласками рук хватают его, касаются его лица и груди. Ощущал, что ему и жарко и холодно одновременно, чувствовал каждый удар молнии, что жаром охватывал, сжимал, его тело. Слышал стоны и вой, похожие на шум ветвей и скрип пригибающихся под ударами непогоды вековых деревьев, слышал голос, что проникал ему в мозг и понимал, что что-то нечеловечески-чудовищное происходит с ним. Он не знал, сколько времени прошло, вернее, он потерял ему счет, так как все, что происходило вокруг, казалось ему каким-то безумным, головокружительным падением в дождливую грозовую мглу, сводящим с ума своей бесконечностью, летящим кружением вниз и вниз по краю какой-тор бездонной бесконечной ветреной бездны. Он чувствовал одновременно и ужас и какой-то болезненный, наркотический восторг, чувствовал что-то мягкое и раскаленное, но не мог понять что или кто это, и ему казалось, что сейчас он бьется в каком-то нескончаемом горячечном бреду. Черно-лиловые, рассеченные сполохами молний, раскаленные клубы заполняли его мозг попеременно с воем ветра и дождем, а он все летел и летел вниз и вниз в эту постоянно меняющуюся черноту, и не было ни конца и не края этому падению…

Так уже было — отчаянно кричал сам себе он. Я помню… тогда, давно…

— Ледяная дева! — воскликнул он и проснулся. Фосфоресцирующие, нечеловечески-безумные и дикие глаза горели пред его лицом, прямо над ним и казалось, сполохи грозы мерцают в них, озаряя комнату пронзительным вспыхивающим и тут же угасающим светом. Тяжелые горячие руки крепко придавливали его за плечи к жестким меховым шкурам, толстым покровом накиданным на просторную, почти во всю небольшую комнату, низкую постель. Тяжелые растрепанные, дышащие какой-то грозовой свежестью волосы падали ему на плечи, а рядом на маленьком низком столике, чадя каким-то пряным смоляным дымом, горел огонек не то лампады, не то свечи.

Хозяйка дома на горе вскинула голову и, последний раз, с силой прогнувшись спиной, всем весом навалилась ему лицом на грудь, припала у ней. Ее тяжелое, дыхание обожгло его лицо и шею. Его руки сами собой обнимали ее плечи и бедра, но он не спешил убирать их. Повинуясь мужскому порыву, он захотел поцеловать ее в губы, чтобы испытать во сне это все, или на самом деле, но она отвела лицо, уткнулась ему в шею и приложила к его губам свою горячую ладонь, сделала предупредительный жест, прошептала твердо и тихо.

— Нет.

За окном полыхнула молния, ударила где-то совсем рядом, наверное, в железный столб на холме.

— Почему? — лаская ее растрепанные густые волосы и мягкие бедра, только и спросил он, удивляясь, насколько она не похожа на Марису. Мариса была резкой, порывистой, но ласковой, искренней, эта же женщина была с одной стороны раскаленной и буйной, как шторм и одновременно нечеловечески сильной, властной и безответной.

— Потому что, если мы сомкнем губы, я не отпущу тебя, и тебе придется остаться со мной навечно — прошептал глубокий, пробирающий до самого сердца голос, звучащий в его голове.

— Но я хочу остаться с тобой — лаская ее, хрипло и тяжело прошептал детектив, попытался повернуть ее голову к себе.

— Зачем тебе это?

— Я устал, мне нет места на этой земле.

— Нет — снова ударила молния, и над лесом и камнями снаружи, за стенами, прокатился долгий, похожий на смех, рокот грозы — ты и так уже будешь со мной, не мечтай о большем, ты нужен другой женщине. Той, что ждет тебя в Гирте.

Она открыла глаза, обхватила его руками и бедрами, взяла ладонями за его лицо, потерлась об его подбородок волосами и лбом, улыбнулась, как улыбаются, когда гладят мохнатую теплую кошку, или ласкают лошадиную гриву.

— Расскажи мне про южные земли — внезапно попросила она обычным человеческим языком тихо-тихо и положила голову ему на грудь — ты вздрагивал, когда ударял гром. Почему ты боишься грозы?

— Я боюсь, когда трясутся стены — ответил детектив и внезапно испугался, что может сказать лишнего, разрушить это дикое и сладкое наваждение.

— Не бойся — ее голос снова звучал в его голове — я и так знаю все о тебе.

— Зачем тогда просишь рассказать? — спросил детектив.

— Чтобы увидеть картины и образы, которые будет рисовать твой внутренний взор — ответила она и еще крепче сжала его бедрами, повела раскаленной и мягкой ладонью по его груди.

— Я… — он прикрыл глаза и вздрогнул, попытавшись вспомнить налетающий на побережье шторм. Жаркий летний ливень, что, ударяя, моментально скрывает горячее июльское солнце. Песчаный берег и небо, которое вмиг становится черным от туч, синие волны залива реки Эсты, и гуляющие по нему бурлящие черно-синие валы. Подхватывающий и раскачивающий на рейде суда штормовой ветер, пелену дождя, надвигающуюся сплошной серой стеной за которой не видно ни пиний в саду, ни стен окрестных домов — только серо-черная шипящая водой марь и дикий, горячий морской ветер… Он снова начал проваливаться в забытье. Его руки сомкнулись на ее спине, тело свело судорогой. Лесная хозяйка тяжело задышала, изогнулась, издала тяжелый и низкий стон, снова опустила голову ему на грудь, обхватила его за плечи.

— Кто ты? — пересиливая себя, словно продираясь разумом через этот бушующий в его голове как наяву южный ветреный шторм, спросил детектив.

— Ты сам знаешь кто — прошептал в его голове гулкий, сливающийся с воем ветра и шелестом волн ответ.

— Скажи — пытаясь сбросить с себя наваждение, из последних сил прошептал он.

— Зачем тебе знать? — засмеялась она в голос. У нее был глубокий и глухой, но певучий смех. Казалось, она впервые говорила и смеялась в голос, совсем как обычный человек.