Чтение онлайн

Через несколько месяцев его выпустили из клиники доктора Усольцева. Я поспешил встретиться с ним. Он никак не ожидал снова увидеть меня. Я хотел говорить с ним, просто говорить. Про его картины, про его демонов, про его самочувствие. В его словах я слышал собственные мысли. «Он понимает меня», – думал я.

– Можно я иногда буду навещать вас? – спросил я его. – Вы можете даже ничего не говорить мне, просто часами рисовать. Мне нужно лишь наблюдать за тем, как вы рисуете.

– Конечно, приходите, – ответил он, слабо улыбнувшись. – Я буду рад видеть вас. В вас есть что-то, что мне точно нужно. В моей голове как раз рождается задумка масштабного и прекрасного. Я непременно поделюсь с вами. Возможно, мне снова понадобятся ваши глаза.

Я ушел. Я еле удержался, чтобы не рассказать Врубелю свою историю. На миг мне показалось, что так мне точно полегчает. Если рассказывать человеку без носа, как он болит на морозе, то он не поймет тебя. Но вдруг я нашел «счастливого обладателя носа». Я вынашивал эту мысль, сидя на альпийском утесе. Страх и боль утягивали на дно, отчего я решил впасть в медитацию. Я погрузился в нее, словно в кому. Я часто делал так, чтобы перестать чувствовать и ощущать. Я притворялся гипсовой статуей, которая костенела на морозе и на миг превращалась в мумию. Лучше, чем сон. Но не так прекрасно, как смерть. Я очнулся под слоем льда и снега. Первой моей мыслью было рассказать Врубелю о себе. «Я хочу хотя бы одну его картину! Пусть он нарисует что-нибудь для меня!». Я побежал вниз по склону, не разбирая дороги.

Какой год на дворе? Я ушел от него в конце 1903. Подключив все свои связи, я понял, что Врубель вновь попал в психиатрическую лечебницу, а на календаре стоял 1910 год. Я пробрался в клинику доктора Усольцева, по запаху найдя нужную палату. Войдя в нее, я увидел человека, который изменился до неузнаваемости. Болезнь скосила его, выпитала все соки, гасила и гасила огонек внутри. Он стоял под открытой форточкой, бесцельно смотря вдаль. Его красное лицо выдавало прогрессирующую горячку.

– Что вы делаете?! – закричал я. – Закройте форточку! Вы и так больны.

Я с силой захлопнул ее.

– Кто здесь? – спросил он не своим голосом.

– Я… Вы не узнаете меня?! Вы нарисовали мои глаза на вашем «Демоне».

– Я не вижу тебя. Уходи.

Затем он стал говорить что-то несвязное, видимо, пребывал в бреду. Он ослеп… Он больше не мог творить. Он не мог жить… Я опоздал. Я хотел помочь ему, но он стал прогонять меня. Я вышел, будто задыхаясь. Я потерял единственного человека, который мог бы понять меня. Я брел по мартовской грязи, слушая, как солнечные лучи бьют по колоколам и всматриваясь в ветер на куполах.

Врубель умер 1 апреля 1910 года. Его шедевр, о котором он говорил, под названием «Шестикрылый серафим» уже давно был завершен. Я увидел его, но он, на удивление, совсем не понравился мне. Я глубоко вздохнул и побрел дальше. Очередная рана на душе затягивалась, а время продолжало свой бег.

Охота за мной началась очень быстро – боги спохватились и созвали масштабное собрание, где каждый, изнывая от волнения, стал предлагать варианты по устранению их врага номер один. Если бы они знали, как убить меня, то я бы сам пришел и, умоляя, рухнул перед Юй-ди на колени. Но они понятия не имели, как сделать это. Еще в древности они изощрялись всеми безумными способами, но в итоге лишь разожгли во мне адскую злобу, которая испепелила всех и каждого.

Я знал, что они строят планы о том, как и куда заточить меня. Вечная тюрьма было бы худшим исходом. Даже на свободе, когда мне была предоставлена вся Вселенная, я чувствовал себя птицей, запертой в клетке, и с каждой минутой все больше задыхался. В заточении я бы сошел с ума, мои мучения умножились бы на число звезд в ночном небе.

Я знал, что они не могли схватить меня и одолеть, но сгорал от любопытства и хотел узнать, что же они придумают на этот раз. Когда они узнали, что я собрался искать лекарство от вечности под названием «любовь», они решили подослать ко мне подставную девушку-демона. Дохлый номер, на что они надеялись? Я сразу же вычислил обман, подыграл, заманил, заставил показать свое истинное обличие, а потом утопил ее в ледяной февральской воде с криком «передавай привет своему императору!».

Наверное, хорошо, что я нажал на спусковой крючок и выпустил на себя небесную свору. Мне нравилось жить в окружении постоянных ловушек. В сражениях я мог излить злобу, а эту энергию затем направить на созидание и общение с людьми.

Спустя продолжительное время я заметил, что история циклична, а с каждым циклом время как будто ускорялось, словно на новом витке спирали ей давали божественный пинок. Лица людей мелькали передо мной в нескончаемом потоке. Я стал путать имена ученых, политиков и девушек, с которыми знакомился и даже на какое-то время сближался. Им нравилось разгадывать меня, а мне нравилось наблюдать за ними. Я не могу сказать, что делал это бездушно и отстраненно, ведь я вкладывался в наше общение, дарил эмоции и иногда покровительствовал. Я помогал, если их мотивы шли от чистого сердца. Они боялись меня, но уважали, а я смеялся над ними, но ценил.

Век моего «поиска любви и созидания» закончился, осталась лишь привычка искать в людях что-то интересное. Каждый раз мне казалось, что я находил клад, пока не утыкался в мелкое дно, под которым была лишь пустота. Все люди так походили друг на друга, их истории, которые они рассказывали и писали, нанизывались на одну и ту же нитку. Но я одинаково грустил по ним, когда лишался. Они покидали меня, оставляя одного. «Неужели это проклятье», – думал я. Я не понимал, почему все, кто был рядом со мной, уходили раньше времени.

Мне запомнилась одна девушка из Англии, то был 1879 год. У нее была семья: сын и муж. Как же ее звали? Я не помню, я совсем не запоминал имен. Мне тогда хотелось добиться чистейшего произношения на английском. Она работала учительницей и могла помочь мне. Сначала она сторонилась меня, но я смог по щелчку пальцев заслужить ее доверие. Она нравилась мне своей скромностью и живым умом.

Она не питала любви к мужу, но оставалась верна ему, даже заботилась о нем больше, чем о себе. В какой-то момент я отчетливо видел огонь в глубине ее глаз, но она не разожгла его и не вынула на поверхность, чтобы отдать мне. За это я уважал ее и помогал во всем, хоть и жалел. Она находила мне учебники и при встрече все пыталась узнать, откуда я родом. Но каждый раз я уходил от ответа и ласково улыбался ей, делая вид, что не понимаю. Она видела мою ложь, но не смела продолжать и настаивать.

Ее сын всегда обнимал меня, а я давал ему ворованные конфеты и рассказывал про то, почему день сменяет ночь и сколько костей набито в человеческом теле. «Есть хоть что-то, о чем ты не знаешь?» – спрашивал он меня. «Малыш, я не знаю и капли из океана мировых знаний». Она улыбалась и спрашивала:

– Вы учились в Оксфорде?

– Я мог бы там всех научить, – смеялся я.

В какой-то момент мне даже показалось, что я почувствовал себя счастливым. Я ощутил, как злоба откатилась от горла, а дышалось легко и свободно. Но вдруг я узнал, что ее сбил поезд. Неужели это произошло случайно?? Или она бросилась под него сама? Как же я недоглядел? Что, если ее муж не вынес меня и довел ее? Я ненавидел его холодность и равнодушие. Он был настолько безразличен к жизни, что Будда бы принес ему чаю и назвал самым важным гостем в нирване. Я бы убил его, если бы не моя любовь к маленькому мальчику из Лондона.

Я возненавидел Джорджа Стефенсона 2 и его творение. Я долго не мог принять стальных чудовищ, чьи железные сухожилия тянули и тянули сотни тонн на тысячи ли без устали вперед и вперед. Их паровое дыхание ломало расстояние, они вдыхали огонь и выдыхали грязь, наводя ужас на всех, кто сталкивался с ними впервые. При виде их колес в моем сознании возникала женщина из Лондона, которая тушила мою злость, но разжигала внутри нечто иное. Образ «поезда-убийцы» накрепко засел в моей голове. Люди возжелали прыгнуть выше головы и стереть границы между странами и городами, подчинить пустыни, иссушить океаны, подмять бескрайние леса, как газон под окном. Они обезумели и кинулись на рожон.