Чтение онлайн

А в эту ночь, первую в Петербурге, он позвал к себе сестру запиской. Като пришла. И заставила его забыть все горести. Никакой вины государь не почувствовал. А девушка только убедилась - брат в её руках. Целиком и полностью. Никто - ни жена, ни мать и даже ни Нарышкина - не могут заменить её в его сердце. Этого Екатерина и добивалась.

Общество, надо сказать, восприняло Аустерлицкое поражение вовсе не так трагично, как ожидалось. Да, у многих погибли близкие люди, почти весь светский сезон пошел насмарку из-за того, что во многих домах был траур - но если то была бы победа, разве всё обстояло бы не так? Кроме того, разгром корпусом Багратиона французского арьергарда при Шенграбене несколько компенсировал Аустерлицкую катастрофу в глазах света. А Аустерлиц воспринимался как "досадное недоразумение". "Лепя, лепя и облепишься", - эта поговорка, сочинённая неким московским остроумцем, повторялась на все лады. И только император - а также узкий круг его приближенных - ведали настоящую цену этого события.

***

Граф Кристоф приехал в Петербург, как и обещал, к православному Рождеству, поздно ночью, - больной и разбитый окончательно. Его ребро не спешило срастаться, боль не прекращалась, особенно по ночам, от неё хотелось выть и лезть на стенку. У него до сих пор шла кровь горлом. К тому же, в дороге, на одной из почтовых станций в Литве, его застигли письма. В одном, от сестры Катарины, сообщалось о смерти Эрики и о том, что они не знают, как нужно правильно сообщить об этом Гансхену - написать ему или дождаться его возвращения и показать могилу невесты. В другом, от матери, кратко и сухо была изложена смерть его дочери. После таких вестей он долго сидел один в грязноватом зале станции и курил, хоть дым больно обжигал израненное лёгкое.

Надо было ещё подумать о том, что будет с его карьерой. Наверняка, ничего хорошего. В произошедшем была и его, Кристофа, вина. Он хлопотал за Вейротера, предложившего провальный план. Он впустил в свой Штаб генерала Савари, который мог втихую снять копии с диспозиций, подслушать разговоры, увидеть расположение войск и сделать соответствующие выводы, а потом передать всё, что узнал, своему повелителю. Он, в конце концов, не был рядом с императором во время этого бесславного события. Хороший же генерал-адъютант получается! А если бы Александра зацепила шальная пуля? А тут ещё вот такие дела... Дочка его, Магдалена, красивая девочка, плоть от плоти и кровь от крови... Как же так? Впрочем, маленькие дети и болеют, и, бывает, умирают. Как и юные девицы. Это жизнь. Причину смерти невесты Иоганна Катарина не указала, и граф отчего-то подумал - чахотка. Было от чего Эрике впасть в чахотку, если честно... Но как бы Гансхен не сделал чего с собой. Это он и отвечал младшей сестре: "Дождитесь его, не спешите сообщать, а если сообщите - никогда не оставляйте одного". Матери он не стал писать - скоро увидятся.

Итак, приехав в столицу, он зашёл в свой тёмный дом, сделал жест слуге, который было обрадовался его возвращению живым и решившему разбудить всех, сбросил шинель и шляпу на его руки, упал на диван в гостиной и заснул.

Проснувшись, почувствовал, что кто-то гладит его по волосам и плачет. Да, она. Та, о которой граф не думал. Дотти. Бледненькая, тоненькая, рыжая его девочка.

– Адольф сказал, ты был ранен, - шептала она.

– Он преувеличивает. Пустяки. Пара переломанных костей, - сказал он и встал.

– Наша девочка...
– начала жена.

– Я знаю, - оборвал он.
– Мать написала.

Было ещё темно. Граф не знал, который сейчас час, и не хотел узнавать. Он прошёл в свою спальню, шёпотом приказал слуге сделать ванну, сбросил с себя одежду и погрузился в тёплую воду. Потом лёг в кровать.

Доротея ждала его в постели. В свете ночника она казалась белым призраком, смутным духом. И она продолжала плакать - сейчас её муж был особенно похож на её дочку, и, Дотти была уверена, сходство со временем усилось бы многократно. И да, он изменился. А может быть, она просто отвыкла от Кристофа.

– Не терзай себя, - проговорил он внезапно.
– Всё равно ты бы ничего не смогла сделать.

– Что там было?
– спросила она, взглядываясь в лицо графа.

– Ад.

Дотти поверила ему - по её глазам было видно. Потом она задула свечу. Опять погладила его по волосам, по лицу, по шее, прикоснулась к тому месту, которое мучило его уже три недели. Как ни странно, боль начала куда-то отступать. И место боли начали занимать другие, куда более приятные ощущения.

– Я не знаю, как я жила без тебя, - шептала графиня.
– Мы никогда не должны расставаться. Никогда. И... если что было раньше - прости.

– Это ты меня прости, - сорвалось с его уст. Он прижал её к себе, теплую, живую, хорошую. "О тебе, моя радость, я мечтал ночами..." - откуда это? Сломанное ребро вновь напомнило о себе, он невольно застонал. Дотти отстранилась. И сделала всё сама, аккуратно, сев на него сверху, подарив ему - и себе - наслаждение. Никогда - ни до, ни после - они не были близки с такой трепетной нежностью. И потом, лёжа в объятьях друг друга, они продлевали это наслаждение.

– Отчего умерла Эрика?
– вдруг спросил он.
– Чахотка?

– Скарлатина, - сказала Дотти с грустью.

– Это же детская болезнь.

– Болезнь детская, умирают от неё взрослые.

Потом она рассказала всё, что произошло. Рассказывала Дотти долго, взахлёб, словно её кто-то торопил. Кристоф заснул под её голос.

Утром она провела его в детскую. Показала сына. Он оглядел ребенка без каких-то эмоций - большой, крепкий мальчик, с пухлыми ручками, непонятно на кого похожий. Волосы редкие, чуть вьются, рыжеватые, как у его матери, а глаза ярко-голубые.

– Кто придумал назвать его Павлом?
– спросил он у жены.

– Твоя мать. Я хотела в честь тебя, но фрау Шарлотта отговорила.

– Правильно сделала, - усмехнулся он.
– Не надо ему повторять мою судьбу.

Граф подошел поближе к своему мальчику. Ребёнок при его виде улыбнулся бессмысленно, но радостно. Кристофу захотелось взять сына на руки, но было жутко - вдруг он его уронит и что-то сломает.

– Он не пойдёт по военной части, - отчего-то сказал он, после того как вышел из детской.
– Ни один мой сын не станет офицером.

"Что же он там видел?" - подумала Дотти, когда они сидели за завтраком. Графиня ничего не ела, а смотрела на мужа - и не могла понять: кто-то из них изменился, или она, или он, но Кристоф казался вовсе не таким, как раньше. Почему - непонятно. Он не стал выглядеть старше, худее, мрачнее. Но в нём чувствовалась какая-то потерянность.

– Жанно пропал без вести, - произнес он скорбно. О другом он не мог говорить, а говорить - отчего-то он понимал это - было просто необходимо.

– Я знаю, - Дотти побледнела.
– Но мы надеемся на лучшее.

– Я буду справляться о его судьбе. Не исключено, что он в плену. И да, - он вынул из кармана небольшую шкатулку, протянул ей.
– Тебе.

В шкатулке лежал купленный им по случаю алмазный гарнитур - красивое колье тонкой работы, серьги, инкрустированный гребень.

– За что?
– вздохнула жена.

– За сына. Наследника, - произнес он.

– Главное же, что ты вернулся, - вздохнула Дотти.
– Сколько не вернулось...

Никогда граф Ливен-второй не ощущал себя столь любимым. Ни "до", ни "после". Поцеловав жену, он ушел на службу. Работы оставалось ещё очень много. И ему было необходимо забыться в делах, чтобы не думать, не терзаться чувством вины, не грустить из-за потерь. Мир снова обретал для него привычные краски. И в этом заключалось его тихое счастье - радоваться тому, что стало привычным.