Чтение онлайн

–  Не называйте её так! Алина не шпионка! Её чем-то запугали, её запутали!

–  Скорее, посадили на наркотический крючок, - сказал ротмистр со всей мягкостью, на какую был способен.

А генералу было не до отцовских переживаний. Начальник контрразведки неделикатно щёлкнул пальцами.

–  Что ж, исполним нашу репризу на бис. Надеюсь, с большим успехом, чем в прошлый раз. Как наш солист, готов?

Он шутливо воззрился на прапорщика, который скромно сидел в сторонке и помалкивал.

–  Готов, ваше превосходительство!
– вытянулся Романов.
– Осталось только глаз на лбу пририсовать.

Он был в полной экипировке, только сменил жёлтую блузу на такую же небесно-голубого цвета. Глядя на эпатиста, Жуковский расхохотался.

–  Как это вас в штаб Жандармского корпуса пропустили?

–  С трудом, ваше превосходительство…

–  Пришлось мне за ним спускаться, - тоже смеясь, объяснил ротмистр.

Скрипнув ремнями, из кресла поднялся Шахов.

–  Господин генерал, прошу извинить, что порчу общее веселье, но я всё-таки скажу… - Его лицо подёргивалось, но голос был твёрд.
– Это невыносимо… Подло, наконец. Вы понуждаете меня участвовать в сговоре против собственной дочери! Рисковать её жизнью!

Весёлые морщинки на лице генерала разгладились, вместо них прорисовались другие - жёсткие.

–  Нет, подполковник. Я даю вам возможность спасти вашей дочери жизнь. Вам известны законы военного времени. Тут пахнет не тюрьмой, а виселицей, без снисхождения к возрасту и полу. Для наглядности он ещё и чиркнул пальцем по горлу. Алексей представил себе картину. Стоит Алина со связанными за спиной руками. На неё натягивают саван. Накидывают верёвку, стягивают на тонкой шее.

Раскрывается люк в полу эшафота, хрустят сломанные позвонки.

Он содрогнулся.

Смертельно побледнел и Шахов. Осел в кресло, закрыл лицо руками.

–  Боже, боже… - послышалось его глухое бормотание.
– Сижу в шпионском ведомстве и докладываю, как шпионил за собственной дочерью-шпионкой…

Брови Жуковского сдвинулись ещё суровей.

–  Что-что?! В каком ведомстве?

–  Ваше превосходительство, позвольте?
– поспешно произнёс Романов, чтобы отвести грозу от несчастного подполковника.

–  Говорите, прапорщик.

–  Владимир Фёдорович, я познакомился с Алиной Шаховой. Немного узнал её. Она… она в сущности неплохая девушка. Даже, можно сказать, хорошая… Она не понимает, что творит. Она больна. Совсем больна. Её нужно не судить, а лечить.

–  Это будет решать медицинская экспертиза, - ответил Жуковский, но уже чуть менее сердито.

Скотина Козловский негромко, но явственно протянул:

–  Певец-то наш опять втрескался.

Не удостоив глупую реплику ответа, Алексей продолжил:

–  Я что думаю, ваше превосходительство. А может быть, господин подполковник поговорит с дочерью начистоту, по-отцовски? Мне кажется, если с ней правильно поговорить, она всё расскажет. Это ей зачтётся как признание. Выйдет проще и надёжней, чем расставлять сети непонятно на кого.

Он вопросительно посмотрел на Шахова.

Тот горько покачал головой:

–  Увы, молодой человек. Я бы очень этого желал, но ничего не получится. Мы с Алиной слишком отдалились друг от друга. Я для неё - неодушевлённый предмет. Средство для добывания наркотика. Если ваше превосходительство позволит, я расскажу один недавний случай… Простите, что отниму время, но это поможет вам понять… - Он сделал неопределённый жест. Хрустнул пальцами.
– В прошлом месяце у Алины был день рождения. Моя покойная жена была воспитана в лютеранстве, и у нас в семье отмечали не именины, по-русски, а дни рождения. Вдруг вспоминаю: семнадцатого у Алиночки день рождения. В прошлом году, каюсь, я про это забыл - было не до того. Даже не поздравил. Думаю, нужно искупить вину. Купил ей подарок - дорогой, за два года сразу. Вручаю, поздравляю. А она в тот день была особенно нехороша. Смотрит на свёрток без интереса, на меня - будто впервые видит. Кривит губы. Спрашивает: “А вы имеете какое-то отношение к факту моего рождения?” На “вы” она меня уже давно называет, я привык. Но здесь, конечно, был уязвлён. Более всего тем, что она даже не пыталась меня оскорбить, а казалась искренне удивлённой. Я попробовал перевести в шутку: “Никаких сомнений. Ты родилась ровно через девять месяцев после свадьбы”. Она очень серьёзно выслушала, кивнула и вдруг говорит: “Если я появилась на свет благодаря вам, то будьте прокляты”. Вот такие у нас отношения. Сердечность дочь проявляет, лишь когда ей нужно проникнуть ко мне в кабинет с известной целью.

Подполковник криво улыбнулся, а Романов вспомнил, как Алина говорила про отца: “что-то такое сверкнёт серебряным плечом, дохнет табаком”. Пожалуй, идея закончить дело по-семейному действительно не годится.

–  Не забывай, Алёша. Она морфинистка, - серьёзно, без подтрунивания сказал князь.
– У этой публики нет своей воли, они живут от дозы до дозы. Всё прочее для них - дым, мираж.

Конец обсуждению положил Жуковский:

–  Ротмистр абсолютно прав. Наркоманы непредсказуемы и ненадёжны, но при этом очень хитры и изобретательны. Шахова может наврать отцу, наплести небылиц, а сама предупредит резидента, и дело будет провалено. Нет, господа, продолжаем лов на живца. Только уж вы, Романов, не оплошайте. От ридикюля не отходить ни на шаг, что бы ни случилось. Это приказ, ясно?

“Даже если Шаховой будет угрожать опасность?” - хотел спросить Алексей, но покосился на отца Алины и промолчал. Приказ был сформулирован яснее некуда.

Зал кабаре наполовину пуст. Ещё рано, завсегдатаи только собираются. За кулисами настраивают пианино. То и дело мигает свет - что-то не в порядке с электричеством, но это мерцание как нельзя лучше соответствует гротескному интерьеру клуба. То сгустятся, то исчезнут тени. Бесчисленные кривые зеркала вспыхивают огнями, темнеют, снова оживают.

Сегодня Романов пришёл задолго до Шаховой. Никуда она не денется, доведут от дома в наилучшем виде. А у прапорщика была своя задача - попробовать найти чёрно-белого человека в алых перчатках. Тот, вероятно, тоже будет высматривать жёлтую блузу, но “Армагеддон” сегодня в голубой. Правда, интересный незнакомец тоже мог переодеться…

Волновался Алексей гораздо сильнее, чем вчера. Второй раз опозориться перед князем, перед Жуковским будет немыслимо. Лучше пулю в лоб! Нет, даже этого нельзя, а то скажут: у бедняги всегда были суицидальные наклонности. Если уж умирать, то не от своей руки, а от немецкой. Но для этого её, немецкую руку (предположительно в алой перчатке), ещё предстояло отыскать.

Мефистофель приветствовал Романова у входа как старого знакомца. Поздоровались и некоторые из вчерашних.

“Кровосмеситель” крикнул:

–  Привет, Трехглазый. Сбацаешь нам на фортепьяно?

“Палач” блеснул глазами через маску и кивнул.

“Беспутная” подошла и поцеловала.

Эпатисты приняли новичка в свою компанию. Это-то хорошо, но, сколько Романов ни приглядывался, алых перчаток ни на ком не увидел. У “Палача” были красные, но иного покроя - кожаные, с раструбами, Зато мужчин, одетых в чёрное и белое, Алексей насчитал с полдюжины. Это ещё без вчерашней команды “рентгенов”, у любого из которых, как знать, могли иметься алые перчатки. Никого из них в кабаре пока не было.

Больше всего народу стояло вокруг центрального стола, где Селен рассказывал об ужасных событиях минувшей ночи. Его слушали с ахами и охами, барышни хватались за сердце.

Поэт был интригующе бледен. Даже фиолетовый синяк под глазом не портил его импозантного вида - наоборот, смотрелся очень живописно.

–  …Одного из головорезов я поверг наземь приёмом бокса, второму свернул челюсть, - услышал Романов, приблизившись.
– Но что я мог один против восьмерых? Аспид струсил, убежал. Все меня бросили!
– Укоризненный взгляд на сидевшую рядом Любу, которая безропотно приняла упрёк.
– Страшный удар обрушился на меня. Я лишился чувств и дальше ничего не помню… Мерзавцы раздели меня донага.