Чтение онлайн

Выросшая в подозрительного и застенчивого подростка, Фран почти перестала приходить в маленький домик при часовне. Трудно сказать, чего она страшилась больше - разочароваться в единственном друге или разочаровать его самой. Но сейчас, пробираясь во тьме козьими тропками, она испытывает непонятную обездоленность и тягостное недоумение, вызванное странностью мироустройства, лишившего её всякой поддержки на пороге первой большой беды. Ей хватает ума понять, что самой ей не выбраться, а монастырь и деревня - не те места, где можно найти помощь. Берад был вестником из другого мира. Его светлый ум и образованность, опыт длинной и сложной жизни могли подсказать ей выход. Могли бы.

Она находит дом пустым и незапертым. Немного бродит в темноте, спотыкаясь об оставленные вещи, и почему-то начинает успокаиваться, и вдруг ощущает всю накопившуюся за день усталость. На кровать, пахнущую сухими травами от бессонницы, она садится уже со слипающимися глазами и сразу же проваливается в глубокий, словно колодец, сон. И на самом дне колодца что-то блестит.

***

...О, гений далёкого города! Башни и шпили твоих владений навсегда поразили мой ум, растревожили сердце.

Золото колоколен ждёт меня, чтоб возвеличить на золотом престоле в новом моём обличье - в тяжёлом венце прохладном, в рубинах и жемчугах, имперские леопарды лягут к моим ногам. И в бархат багряный окутан, встретив меня у ворот, руку протянет - смутный - тот, кто давно меня ждёт.

Тронул эфирные струны сторожевых моих снов летнею ночью безлунной твой троекратный зов. Над завитками курений вглядываясь в темноту, мой господин и пленник, видишь ты - я иду.

Ощупью пробираюсь чащею смутных гаданий. В блеске камней и эфесов - другой красоты обещанье. В жёлтых глазах пантеры, меж стихотворных строк, в шёлке павлиньих перьев - будущей встречи намёк.

Как корень растения жаждет воды средь великой суши, стремится душа моя так же испить ту далёкую душу. Сложить свою власть и силу к ногам его светлой славы, быть преданным юным другом и демоном древним кровавым, разящей крылатой тучей, послушной единой воле, отдавшей навеки другу всё лучшее и плохое - то страшное, что таиться пока за закрытой дверцей, где твари в броне драконьей погибнуть без единоверца...

О, пламенные завесы видений! Откройте на миг драгоценный облик, и я разыщу его всюду, кто бы ни ждал меня в конце пути...

***

Когда Фран проснулась, было светло. И на душе тоже стало светлее. Все вещи вокруг сияли незамутнённой утренней ясностью - такими она видела их в детстве, в этой же самой комнате. Здесь всегда было хорошо. Чисто и пусто и пахло травами и воском.

И ещё: голос, звучавший в её голове перед пробуждением, избавил её от тоски. Она не запомнила ни единого слова, но осталось чувство, что говорил кто-то близкий, похожий, очень знакомый, и словно бы звал в дорогу. Вот и славно. Но кто же укажет путь?

Фран огляделась. Свежая побелка стен, на деревянном столе - книга и записка. Фран долго смотрит на неё, прежде чем взять в руки.

"Девочка, не в лучшие времена я покидаю этот край - и тебя тоже. Оставляю тебе книгу. Вряд ли самое подходящее чтение для ребёнка, но не такой уж ты ребёнок, а рисунки чёрной и красной тушью должны тебе понравится особенно. Это редкий сборник "Пророчеств" из оренхеладских скрипториев.

Книга попала мне в руки недавно, словно бы для того, чтобы я мог перечитать её другими глазами. Никогда не сомневаясь в её правдивости, я воспринимал откровения пророкам иносказательно, как поэтический символ судьбы народов. Теперь же жду буквально и во плоти пришествия Амей Коата, коронующего Рдяного Царя и открытых властью этого союза врат в Бездну, впускающих алчное воинство падшего ангела.

Помнишь юношу, о котором я рассказывал? Тринадцать лет назад я малодушно оставил его, устрашившись ответственности, которую накладывал на меня мой долг исповедника. А теперь оставляю тебя, пытаясь исправить то, что вряд ли можно исправить.

Я любил его как сына, а должен был начать процесс, предать церковному суду. Если верить Саад (что бы ты ни слышала про женщину, скончавшуюся в монастыре, она не простая безумица), то я оставил его в руках демонов, и они завладели его душой. И всё зашло слишком далеко - настолько, что меж людей уже ходит рождённый в затмение Змей, никем не узнанный, не достигший предписанной силы и, очень на это надеюсь, пока ещё уязвимый.

Береги себя, Фран. Неизвестно, что ждёт нас всех впереди. Как бы я хотел увидеть тебя совсем взрослой и очень счастливой".

Берад.

Фран озадаченно перечитывает послание. В спешке священник не догадался объяснить кое-что подробнее, а ей, похоже, было известно куда меньше, чем он предполагал. Кто такая Саад? Люс ничего не сказала об умершей чужестранке, а больше Фран вчера ни с кем не говорила, сражённая призраком Чёрной Волны. Может, этот призрак был предчувствием большой беды, притаившейся между скачущих строчек записки?

Фран внезапно чувствует прилив невыразимой нежности к человеку, который ещё недавно казался ей посланцем из другой жизни, всезнающим и почти всемогущим. Он тоже. Точно так же, как и она, он бестолково тычется в страшные загадки жизни, и некого просить о помощи и совете. Только времени впереди у него осталось намного меньше. Почему он не догадался взять её с собой?

Фран берёт книгу, - это настоящее сокровище в тиснёной коже с серебряными углами, - и возвращается с ней на кровать.

Глава пятая

Принц

Дни траура и похорон не помешали желанию Принца заполучить портрет как можно скорее, и вот уже картина была готова. Но теперь с неё смотрел Ченан последней недели, отстранённый и непроницаемый.

В назначенный час он приходил и садился в кресло, рассеянный и молчаливый, и лишь иногда Джеди ловил на себе его изучающее - цепкий взгляд, словно обещающий художнику некую загадочную роль в жутком и двусмысленном будущем императорского сына.

Кроме Принца, с Джеди во дворце не разговаривал никто.

Его страшно потянуло в город, к простым человеческим лицам, мешанине пряных уличных запахов и низким манерам черни.

Тёплым голубым вечером он сошёл на шумные улицы Меды, столицы Империи и города его детства. Нарядная крикливая Меда подхватила его и закружила в своих объятиях.

Он покупал сладости и приставал к прекрасным горожанкам, выбирал в лавочке ленты и ткани. Потом попал на представление странствующего балаганчика и пил вино с актёрами в кабаке - до тех пор, пока звуки реки жизни не слились в мелодию застольной песни, смутно и беспокойно знакомую.