Чтение онлайн

Ему не отвечали. Да и что могли ответить? Что Растус сам дурак, оставил проводников у Туммахойнена? Сейчас бы вытрясли из них правду.

Что теперь делать? Идти назад, вверх по реке? Но против такого течения не выгрести. Да и с засадой на другом берегу никто еще не разобрался. Куда делся нексум? Почему бежали люди Ларса? Похоже, придется умирать одному.

Между тем Туммахойнен со своими воинами подошел к подножию бугра и закричал:

— Эй, Растус! Почему прячешься за нашими спинами? Где Ларс? Куда ты нас завел?

Растус встал так, чтобы Туммахойнен его видел. Он мог себе это позволить: ни у кого из воинов Тумахойнена он никогда не видел луков, только мечи и топоры.

— Откуда я знаю, где Ларс? — сказал Растус. — Спроси об этом его лучников. А я не собираюсь гибнуть из-за чужой дури. Еще вопрос, кто кого сюда завел.

— Ты собачье дерьмо, а не воин! — ярился Туммахойнен. — Предал при первой возможности! Обманул моего господина! Ты умрешь как свинья!

— Твой господин велел тебе слушаться меня.

— Велел — пока ты сам себя не раскроешь. Господин знает все твои подлые планы.

«Дубина!» — выругался про себя Растус. И, отступив, велел своим воинам стрелять.

Пока у них не закончились стрелы, ни один нелюдь не взошел на бугор. Растус сам уложил из лука с десяток. Туммахойнену стрелы были что медведю комары, но его воины такой выносливостью не обладали.

Когда воины Туммахойнена полезли на бугор со всех сторон, Растус помолился Солнцу, обнажил меч и приготовился умирать. Но тут он услышал крики со стороны реки. Вскоре закричали и его воины, готовившиеся встретить врага лицом к реке.

— Что там? — спросил он.

В ответ закричали:

— Легионеры!

— Ансельм!

— Император!

— Бар-р-р-ра!

Растус бросился на другую сторону бугра и увидел, что через устье реки перекинут деревянный мост, и по этому мосту переправляются имперские легионеры. Вся луговина перед переправой заполнена людьми в ламеллярных доспехах, и солнце играет на металле так, что глазам больно.

Растус застыл на месте. Не снится ли ему это? Уирка говорил, что у Ансельма несколько десятков человек. Врал, разумеется. В какую сторону — неясно, но скорее всего преуменьшал. Однако здесь были сотни человек. Что же они делали до сих пор, почему Ансельм никак их не использовал?

Воины Туммахойнена огибали бугор и спешили схватиться с так внезапно нагрянувшими врагами. И Растус испугался: вдруг Туммахойнен оставит его, вдруг падет не от его рук?

Но Туммахойнен в окружении своих воинов уже поднялся на склон. Его крепко сбитый отряд сшибся с людьми Растуса. На бугре сразу стало тесно.

— Костьми ложитесь, но дайте мне пробиться к этой твари, — сказал Растус тем, кто был рядом.

Но Туммахойнен и сам рвался к Растусу, и они сошлись лицом к лицу быстрее, чем Растус успел выбрать удобный момент. Сшиблись, и бились азартно, и Растусу казалось, что земля под ними накалилась. Рубились уже со всех сторон, и Растус знал, что это конец — и ему, и либертинам, и Ансельму. Он обливался потом, глох от криков, от перестука мечей, шалел от быстрых резких движений. Люди рядом падали как деревья под топорами — его люди. А он боялся не успеть, пропустить удар. Давно, наверное, с самых первых своих боев, он не трусил так отчаянно, не следил за каждым движением противников с таким напряжением.

Вот он достал Туммахойнена мечом, но тот, казалось, не заметил раны. Широкий разрез затянулся на глазах, осталась только прореха на куртке, и мех на ней слипся и блестел от черной крови. Мгновенное восстановление, недоступное и нобилям империи, даже таким, как Ансельм.

Тогда Растус бросился на врага очертя голову, держа меч обеими руками, острием вперед и вверх. Тяжелый клинок Арзрана взрезал ему живот, и Растус зарычал от невыносимой боли. Ему еще хватило сил вонзить меч Туммахойнену в основание шеи, под торчащий кадык. Растус дернул клинок на себя — и голова нелюдя наклонилась набок, как у порванной тряпичной куклы. Сам же Растус грохнулся ничком, на собственный щит, и ударился зубами об окованный металлом край.

Что с Туммахойненом? Неужели эта тварь жива?

Он еще смог перевалиться на спину, но сил подняться уже не было. Он видел, как ступают у его лица многочисленные ноги, как валятся рядом тела. Боль не давала ни крикнуть, ни вздохнуть, а всё длилась и длилась, и терпения уже никакого не осталось, он был раздавлен этой болью, превращен в ничтожную тварь, в зверя на бойне, а ей было всё равно. Она просто была.

Тела падали уже на него, и боль вспыхивала с новой силой, и он уверился, что никаких границ у нее нет. Может, она утихнет там, за воротами смерти, в солнечном горниле? Растус ждал. Но не всё было плохо в этой боли. В ней чувствовался Ансельм — прежний, настоящий. Великим утешением было сознавать, что нексум снова по-человечески уязвим, что он чувствует то же, что и Растус. «Мы с тобой проиграли, Ансельм!» — подумал Растус.

И вдруг что-то ударило в сердце. Что-то более острое и безжалостное, чем клинок Туммахойнена. И слепая тьма поглотила Растуса так быстро, что он не услышал собственного крика.

— Тебе лучше уйти, — сказала Асдис старухе. — Ты мне не поможешь, только погибнешь сама.

— Конечно! — откликнулась та. — Теперь ты с мужем, тебе поводыри не нужны. Но оставь меня хотя бы в память о моей прежней заботе. Мне с тобой умереть не жалко.

Но Асдис была непреклонна до жестокости:

— Я запрещаю тебе умирать со мной. Иди живи.

Ансельм пожалел старуху.

— Пережди в лесу и возвращайся, — велел он. — Если мы погибнем, расскажешь об этом моим людям. Если же мы справимся с Арзраном, нам понадобится твоя помощь.

Он не стал уточнять, какая помощь понадобится. Он вообще не представлял себе, как дальше будет жить с Асдис, что делать.

Старуху они проводили в лес и остались вдвоем.

Теперь Ансельм мог бы описать Хельге свои ощущения. Теперь он сказал бы: «Представь радость и горе, отчаяние и надежду, и благодарность, и хвалу многих людей, необъятно многих. Всё это за века настоялось в здешних лесах, в темных бочажинах, в лунном и солнечном свете, перемешалось с мыслями деревьев и трав, птиц и зверей. И все это захватывает тебя, ты чувствуешь сразу и бесконечную радость, и бесконечную тоску. В тебе словно бродит… океан. Как он в тебя поместился? Как не разорвет изнутри? Не знаю. Меня бы разорвало, если бы не Асдис, моя супруга. Но это очень, очень тяжело».

Ансельм принимал без возражений всё, что исходит от Асдис и через нее — от здешней земли. Если уж тосковать, то до разрыва сердца. Если уж веселиться, то так, чтобы небо смеялось вместе с тобой. И ему правда казалось, что небо над лугами смеется. Он вспоминал себя прежнего и удивлялся: до чего же странным он был существом! Как же за последние годы высох душой — и сам этого не заметил!

Теперь он точно знал, зачем шел сюда: умирать. И еще, если возможно, исправить зло, причиненное нексумом. Он жалел о своей прежней суетливой мелочности. И никуда не торопился, и умирать не хотел: столько всего можно сделать! Столько сил он в себе чувствовал — никогда, наверное, ни один человек не получал столько сил!

Дни и ночи они с Асдис проводили вместе. Им не нужна была крыша над головой. Зачем, если луг — это часть тебя? И луг, и ветер над ним, и дождь, если соберется… Ансельм не знал, управляла ли Асдис дождем, но оба раза, когда шел дождь — в первый раз робкий и мелкий, в другой раз сильный и щедрый — он выглядел как дружеская шутка.

Явился Сегестус. Передал черный кинжал и признался, что без ведома Ансельма связался с Моларисом, умолил его прибыть на подмогу.

— Я сделал это еще зимой, когда мы застряли здесь из-за Уирки, — сказал Сегестус. — Но тебе не говорил. Вчера Моларис сообщил, что уже на подходе с тысячей воинов.