Чтение онлайн

Все рассмеялись. Рената встала и поманила Сегестуса.

— Надо поговорить серьезно. Без этих оболтусов.

Они отошли в другой конец залы и уселись в креслах друг напротив друга. Кьяртан проводил их взглядом и сказал Уирке:

— Пойду завтра в город. Если уж нам ехать в Скогар к волкам и ледяным демонам, сначала хоть нагуляюсь. Я бы и тебя позвал, но здешние варвары могут не так понять. Тебе что-нибудь принести?

Уирка оглянулась на Ренату. У Ансельма все знали, что Кьяртан от нее без ума. Кьяртан кивнул.

— Да. Ну… Я жизнь за нее отдам, но она же меня не замечает.

Уирка воззрилась на него круглыми и чистыми, как у младенца, глазами. Ничего не говорила, только смотрела, даже без укоризны. Но Кьяртан почувствовал, что надо бы объяснить получше.

Като и Секстус болтали о своем, как обычно не замечая ни его, ни Уирки, но Кьяртан всё равно понизил голос:

— Я, наверное, сам виноват. Разучился ухаживать. Понимаешь, когда девушки сами липнут, принимаешь это как должное и теряешь навык. Ну… — он понял, что несет что-то не то, и сменил тему: — А тебе признавались в любви?

Уирка вздохнула.

— Признавались. На празднике Середины Зимы мне признался в любви пьяный парень моей подруги. Я тогда была трезвой и не сразу поняла, чего он хочет. Когда он перешел от слов к делу, я заперла его в чулане. Сунула голову подруги под холодную воду, чтобы протрезвела, и сказала, что если она немедленно не разберется со своим парнем, я сделаю это сама. Через два месяца они поженились. И очень благодарили за это меня. Хотя я так и не поняла, что тогда произошло.

Кьяртан расхохотался:

— Что ж, ты поработала купидоном, свела пьяную парочку.

— Да. Только они разбежались почти сразу…

«Слишком часто у нас разбегаются парочки», — подумал Кьяртан. — В наш век свободы сложно любить долго и верно. Оттого такие, как Рената, и грезят обрядом кор нексум. Им хочется, чтобы их связали. Сами они на долгую привязанность не способны.

Он налил себе еще пива и выпил залпом, чтобы отогнать горькие мысли.

Глядя на тонкие руки Уирки, на ее тощую нескладную фигуру, на наивную лупоглазую мордаху, сложно было представить, что она способна с кем то разобраться самостоятельно. В мордахе этой, к слову, не было ничего от аристократически правильной красоты ее дяди и кузины. Кьяртану легче было представить такое лицо у себя на родине, на Западных островах, чем где-нибудь у южного моря. Кьяртан невольно подумал о том, не была ли, скажем, мать или бабка Уирки из его землячек, но узнать не решился, а спросил о другом:

— Ну, а раньше? Сама кому-нибудь признавалась? — он ударил Уирку по плечу и снова рассмеялся. — Просто я хочу быть твоим другом. Хочешь, помогу найти парня? Здесь их вон сколько — правда, они не нобили. Или ты из этих… разборчивых?

Сказал — и сам испугался. С этими истинными нобилями не поймешь, что их заденет, что смертельно обидит, а что будет благосклонно принято.

— Я не из этих, — сказала Уирка и снова оглянулся на Ренату. — А в городе…

Тут она соскочила с лавки, потому что в залу вошел Ансельм. Кьяртан поднялся следом. Нобили окружили полководца, как дети добрую мать. Дисциплина дисциплиной, но Ансельма еще и любили, и власть его над людьми держалась больше на доверии, чем на законе. Кьяртан отступил в сторонку. Не то чтобы он не восхищался Ансельмом, просто не хотел, чтобы его считали подлизой. Остальные-то Ансельма давно знают, а Кьяртан ему кто?

Ансельм обвел всех холодным взглядом и произнес голосом, в котором не читалось ни единой эмоции:

— В Скогар мы не едем. Завтра вы переходите под командование Молариса. Легионы расформированы. Сегестус, Рената, Като, зайдите ко мне.

И двинулся вперед, так, что стоявшие на его пути поспешно, без достоинства отскочили в стороны.

Кьяртан вернулся к столу, уселся в гордом одиночестве и налил себе остывшего пива. Конечно, ему ничего не скажут. Поставят перед фактом. Что ж, теперь все кончено? Его вернут на границу, и опять придется ждать случая себя показать? Он-то думал зацепиться у Ансельма. Думал, ему неслыханно повезло. Да будь проклят этот Моларис, что он творит?

Он понимал, что напивается и что завтра будет болеть голова. Но в город он все равно пойдет. Он хорошо погуляет назло командованию и судьбе.

Он был уже совсем тепленьким, когда к столу рядом с ним подсела Рената.

— Эй. Кьяртан. Послушай.

Он поднял голову — и расплылся в неудержимой улыбке. Ну зачем? Не надо. Сейчас он начнет плести признания и отпугнет ее.

Рената заговорила жарко и быстро:

— Господин Моларис считает, что Растус больше не опасен для империи, и велит нам вернуться в столицу. Дядя… Ансельм так не думает. Он знает Растуса как себя. Знает, что тот получил помощь и собирается добыть еще в Скогаре. Ансельм хочет его остановить. И отправляется в Скогар — без приказа, только с самыми преданными людьми. Как частное лицо.

Кьяртана сразу отпустило. И прелести Ренаты потускнели, и хмель выветрился из головы.

— Это самоубийство, — сказал он.

— Нет. У дяди особое положение при императоре. Если он привезет Растуса в столицу, все, кто был с дядей, станут героями. Като идет. Секстус идет, Сегестус.

— Уирку тоже берете?

— Конечно. А ты как?

— А что я? Много ли я значу?

— Вернешься из Скогара с победой — будешь значить много. Вот правда, Кьяртан, я не верю, что ты так уж рвешься в свой гарнизон.

— Ансельму, может, ничего и не будет за самовольство, и тебе тоже. Но я-то не на особом положении у властей.

— Ансельм никогда не бросает своих нобилей, — ответила Рената. — Нобили, бывает, бросают его.

Кьяртан хотел спросить: «Предлагаешь мне пойти из-за тебя?», но не решился: уж очень строгий вид был у Ренаты. Она словно прочла его мысли:

— Мне очень хотелось бы, чтобы ты пошел с нами. В таком деле каждый нобиль на счету.

— Почему? — спросил он.

Она рассмеялась, протянула руку.

— Идем?

Кьяртан встал, мотнул тяжелой головой. Так бесцеремонно с ним еще не обращались. Можно сказать, взяли силой. Что ж, он пойдет с ними. И если Рената этого не оценит, она будет настоящим чудовищем.

— А этот кубок я поднимаю за нашего гостеприимного хозяина, бонда Гисли.

Растус сделал глоток и аккуратно поставил кубок на дубовый стол. Выглядел он хорошо для нобиля, с которым три недели назад случился удар. Сидел в кресле грузно, но на развалину похож не был. Руки не дрожали, взгляд прояснился. Обряд с черным кинжалом сделал свое дело.

Флавий украдкой наблюдал за патроном и уныло ковырял кушанья: жесткую ветчину, присыпанную кислой капустой и ягодами можжевельника, баранину в брусничном соусе. Он привык к более тонким кушаньям.

Магда ела мало и стоически пыталась изобразить удовольствие. Артус уписывал за обе щеки: он всегда был выше того, чтобы интересоваться, что он там жует. Все естество приспособил для насыщения собственной гордости. Маркус же мог схарчить что угодно, если приправлено сладеньким. Глядя, как он подкладывает меду в тарелку с мясом, Флавий не сдержал тошноту.