Чтение онлайн

Дало божество благословение или нет? Обряд полностью раскрывает нексумов друг для друга, но сейчас Флавий знал об Уирке немного: ей больно, она ненавидит Флавия и хочет уничтожить и его, и себя, и весь мир. Собственно, всё. Неужели там ничего больше нет? Или слияние у них вышло кривое? Ладно, это прояснится, в случае чего они просто обновят связь.

Как же болит плечо! Так ли болело, когда ранили Магду? Болят и руки до локтей, все мышцы ноют. Боги, даже думать больно! Так, развести лекарство в кружке… А надо ли давать Уирке опий? Не уснут ли они оба? Обойдемся анестезирующей мазью. В конце концов, эта боль даже приятна. Пусть длится.

Магда, заткнись! Это было необходимо. Уирка, кончай орать, что я мерзавец. На себя посмотри. Если бы можно было затыкать нексумам не только рты!

Ага… Значит, кружка… Далась ему эта кружка! Ведро принести, ведро! Ему еще с раной возиться.

Правая рука не поднималась. Напрасно Флавий убеждал себя: «Боль фантомна, рука у меня не повреждена, ее можно приподнять. Можно!» Пришлось действовать только левой.

Он вспомнил, что видел у бочек, тех, что у стены дома, пару деревянных бадей. Взял одну, зашел с ней в баню и наполнил доверху теплой воды. Вернулся к Уирке — и почувствовал, как у той сквозь отвращение пробивается острый страх. Темные запавшие глаза беспокойно следили за каждым его движением. Они стали круглыми от ужаса, когда Флавий подошел вплотную. Флавий улыбнулся ей успокаивающе.

Кто бы мог подумать, что всё это будет у него уже сегодня. Власть врача над пациентом. Власть над собственной судьбой. Эту новую власть хотелось немедленно использовать — хотя бы для того, чтобы приласкать нексума.

С Ренатой такого не получилось бы. Возьми он ее силой, не было бы ощущения победы. Напротив, на всю жизнь сохранилось бы чувство неловкости, вины. Оно давало бы Ренате преимущество перед ним, а у Ренаты и так слишком много преимуществ. А с Уиркой…

Магда ни разу не пожалела, что Флавий стал ее нексумом, и Уирке не на что будет жаловаться. Но сначала дело.

Он погладил Уирку по здоровому плечу.

— Ну, не бойся, всё уже.

И вытащил тряпку у нее изо рта.

— Дрянь! — вырвалось из Уирки вместе с выдохом.

— Можешь ничего не говорить. Я знаю.

Пока Флавий останавливал кровь и накладывал повязку, он не раз повисал на Уирке, пережидая приступы болезненной слабости. Действовать приходилось одной рукой, вторая уж очень болела.

Уирка помалкивала. Она нашла способ справляться со своей слабостью — не выказывать ее перед Флавием.

— Ах ты ж мамочки, как же мы нас презираем! — рассмеялся Флавий, затягивая последний узел на повязке. — Завтра утром это нужно будет сменить. Поняла?

Уирка смотрела в пол, закусив губу.

Флавий подобрал ее рубаху и куртку. Рубаху пристроил на поясе Уирки, связав рукава. Куртку повесил себе на плечи. Отвязал Уирку от крюка и тут же, угадав, что будет, отскочил в сторону. Уирка, едва встала на полную стопу, ринулась на Флавия головой вперед. Флавий слегка подправил ее по ходу движения — и она налетела на лодку, грянувшись всем телом так, что все инструменты Флавия, аккуратно разложенные на днище, разлетелись. Уирка кое-как поднялась, развернулась — окровавленная, страшная, вывернутые в локтях связанные руки мертво висят впереди. Покачивается из стороны в сторону, примеривается, как бы свалить врага с ног.

Флавий усмехнулся, поманил рукой. Когда Уирка рванулась на него, отступил на шаг и легко перехватил ее поперек туловища. Изо всех сил приложил об стену перевязанным плечом. Взвыл от боли — даже в глазах потемнело. Свалил на пол и спутал ноги отвязанной от крюка веревкой. Так спутывают лошадь, чтобы она могла делать небольшие шажки.

Уирка снова застыла в неподвижности: берегла силы. «Ни одного лишнего движения, — думал Флавий, переводя дыхание. — Умница! Но когда-нибудь я заставлю тебя потерять самообладание».

Приготовившись к новому приступу боли, он вздернул Уирку на ноги и выпихнул из хранилища. Здесь, на воздухе, накинул ее куртку на плечи. И повел в лес.

Уирка спотыкалась — похоже, больше из вредности, чем от неудобства. Флавий давил в себе желание свалить ее в весеннюю грязь и отпинать ногами. Вообще хотелось валять, тискать, щекотать. Он был на подъеме. Радость победы перебивала их общую боль и усталость, а также отвращение и отчаяние Уирки. Флавий как заново родился.

Солнце пригревало голову и плечи, и он с удовольствием чувствовал ласковое тепло. Почки на деревьях лопнули, казалось, вот только что, деревья покрылись нежнейшим пухом и походили на птенцов. Встречая по пути быстрый веселый ручей, Флавий точно знал, о чем он журчит. Весна распахнула перед ним зеленую дверь, позволила войти — и сама вошла в него. Плечо болело, но какой же сладкой была эта боль! Он представлял, что в нем набухает зеленая почка. Она вот-вот раскроется, и на волю прорвется — крыло, может быть? Боги, сколько же у него теперь всего впереди!

Флавий размышлял о живучести нового нексума, о наивности, которой легко управлять, о покровительстве Ансельма. Он изо всех сил гнал от себя мысли о том, что эксперимент был спонтанным, непродуманным. Чудо, что он вообще получился. Чудо. Воля божества. Или, может, его шутка? Так, вот об этом не думать. Он победитель, ясно?

И всё же как он устал! Скорее бы закончилось действие наркотика. Зарыться где-нибудь, переждать неизбежный откат, спад сил. У Гисли теперь жить нельзя, но он всё равно вернется в баню и вымоется. Хватит ходить замызганным и вонючим. Сейчас, только нексума доставит куда следует…

Когда показалась опушка, Флавий придержал Уирку за загривок и сказал:

— Не забудь: повязку сменишь не позже завтрашнего утра.

Повернул к себе, поддел кинжалом узел веревки. Пригодится веревка-то. И то, что осталось от мотка в доме Гисли, надо бы прибрать. Но он не хотел слишком напрягать руки, поэтому перерезал веревку рядом с узлом, смотал с опухших кистей и сунул моток себе за пазуху. Обратил Уирку лицом к опушке и толкнул под зад — слишком сильно, она не справилась со спутанными ногами и повалилась лицом вниз, как куль.

«Непременно расскажет Ренате, — подумал Флавий, глядя, как Уирка копошится, пытаясь подняться. — Ну что ж, нельзя получить всё и сразу».

К бане Гисли Флавий не шел, а летел. Войдя, оглядел тесную комнатку. Нет, здесь ему делать нечего. Его радость слишком велика для этого места.

Мылся он на улице, смывал с себя грязь, пот и Уиркину кровь. Напоследок наполнил ведро холодной водой и окатился с головы до ног. Переоделся в то, что приготовил ему Гисли: полотняная рубаха, теплые куртка и штаны — всё чистое, крепкое. И впервые за много дней почувствовал себя человеком.

Маркус отправился к разбойнику Сверри в сопровождении колдуна и трех десятков воинов.

До озера Янне добрались к полудню третьего дня и еще долго ехали берегом. Лед здесь уже превратился в плотный слой серой каши. По берегам торчали скалы черного гранита, все в красных прожилках и сверкающих вкраплениях слюды. На дальней оконечности озера поднималась та самая гора Янне. Ее голые склоны сбегали к воде крутыми уступами, как великанья лестница.

Маркус отправил к разбойникам посланцев, и те, вернувшись, сообщили, что Сверри согласен принять гостей.