Чтение онлайн

— Рассказывай по порядку.

— Значит так, — стала она загибать пальцы. — Муж полгода тверёзый ходит. Детки, все как один, здоровые и послуш­ные. Учатся без троек. Не бедокурят. Свекровушка, будто шелковая. В огороде так все и прёт. Скотинка и птица здоровы. Соседи ласковые. Начальство премии выписывает. Горе-то какое!

— Да в чем оно — горе-то? — улыбнулся старец.

— Как в чем? Батюшка, миленький, так вот оно: Господь нас забыл! У людей как у людей: бедствия, хвори, слезы. Все как есть спасаются, а у нас ничего.

— Так радуйся, Шурочка.

— Сначала-то я и радовалась. А потом маяться стала. Что-то, думаю, не так. Чем-то я Бога прогневила, что Он забыл нас.

— Та-а-ак. Что будем делать?

— Помолитесь, батюшка, чтобы у нас все как у людей стало.

— Ладно, помолюсь.

— Вот уж спаси Господи!

На этом прием закончился. Старец встал и, не замечая мужчину, ушел в келью.

— Какой сладкий… — вздохнула Шура, глядя ему вслед. Потом повернулась к Иннокентию: — А ты знаешь, братик, что батюшка пережил?

— Что же? — спросил он.

— Да вот здесь, прямо на этом месте все случилось. Еще перед Отечественной войной. Вытащили батюшку большевички из храма и зачитали приказ. А в том приказе ему расстрел. Батюшка только пять минуточек попросил, чтобы помолиться на прощанье. Воздел ручки и давай молиться. Сначала о прощении своих грехов. Будто они у него есть… А потом стал за убийц своих молиться. Да еще называл их при этом сыночками неразумными. Все Господа простить их умолял. Вот оно как. Большевички-то молодые были совсем. На них страх напал: вспомнили, наверное, как мама в детстве-то учила: бойся Бога, а стариков уважай. Ну, помолился старец, ручки опустил и говорит им: «Все, милые, можете убивать, ежели, конечно, приказ у вас такой». А те не могут. Стоят, как вкопанные, и молчат. Батюшка даже испугался за них и стал подбадривать: не бойтесь, мол, ребятки, стреляйте, ежели такая надобность вышла. А они опомнились и говорят: «Вот, что, отец, ты иди в лес, а мы скажем, что ты сбежал». Ну, батюшка и пошел в лес. Идет, а сам плачет. Сокрушается, что Бог ему мученический венец не дал. Так до сих пор и сокрушается. Не достоин, говорит, а то бы уж на Небесах с мучениками Богу служил. Здесь это и случилось, братик. Вот тут.

Шура встала, поклонилась до земли храму, Иннокентию.

— Поехала домой. Прости, братик, ежели чем обидела. Поехала я…

Следующие два дня после обедни снова ждал Иннокентий старца на лавочке. Давешний разговор с Шурой и молчаливый отказ старца принять его поселили в нем смуту. Там, внутри, закипали по очереди то обида на батюшку, то зависть к Шуре, то досада на самого себя.

Он неприкаянно ходил по монастырю, выходил за ограду. Бродил по лесу, собирал грибы, лакомился ягодами. Однажды забрел очень глубоко в чащу. Там вышел на щебеночную дорогу и по ней дошагал до необычного храма. Среди болот, на поляне глухого леса дивной красотой сияла белоснежная церковь и высилась колокольня красного кирпича. Вокруг храма стояли кресты погоста, а недалеко — три новых избы.

Когда Иннокентий подошел к колокольне, откуда-то выскочили три беспородные собаки и с громким лаем окружили чужака. Из ворот церкви вышел крепкий высокий парень лет тридцати и отогнал собак. Назвался сторож Дмитрием. Одет он был в дорогие, сильно вытертые свитер и джинсы. Длинные пышные волосы стянуты были на затылке узорчатой, как у хиппи, лентой. Все это в комплекте с мушкетерской бородкой и пронзительными смешливыми глазами выдавало в нем человека сложной биографии. Сначала Дмитрий отнесся к чужаку с подозрением. Но как узнал, что тот пришел из монастыря, сразу подобрел и разговорился:

— Так наш храм — это скит монастырский.

— А далеко ли отсюда жилье?

— Ближайшая деревня в четырех километрах. Там всего три двора осталось.

— Что же это за храм среди леса? Откуда же здесь прихожанам взяться?

— Да тут сейчас не прихожане, а «приезжане», — грустно пошутил сторож. — Храму этому четыреста лет. Раньше-то здесь целое село было в сотню дворов. Да с ближних деревень ходили. В лучшие времена одних записных прихожан бывало под две тысячи. А теперь - сам видишь… Но зато храм этот никогда не закрывался. Здесь даже один беглый владыка в годы гонений жил. Пойдем на погост. Чего покажу!

Они обошли храм и мимо свежих захоронений подошли к большой могиле. На резном деревянном ограждении висела мраморная табличка. Оказалось, это братская могила времен польско-литовского нашествия 1610 года.

— Раньше эта могила была длиной метров тридцать. Здесь похоронены пятьдесят монахов и триста мирян. Они от ляхов спрятались в храме. Он тогда деревянный был. Там их поляки и сожгли. Прости им, Господи! У меня ведь тоже в жилах шляхетская кровь…

Они замолчали. Иннокентий молился об упокоении мучеников и просил их молитв. Дмитрий что-то горячо шептал, часто крестился и шумно скреб мохнатую грудь.

Вокруг братской могилы густо разрослись и сладко благоухали цветы. Белели аккуратно присыпанные белым песочком дорожки. Лес множеством белоствольных берез и янтарных сосен лес радовал светлым простором. Воздух звенел от веселого птичьего пенья. Сытые пчелы в лесной симфонии вели партию виолончели. Над могилой порхали огромные бабочки невиданной красоты и стрекозы с радужными крылышками. В этом, вроде бы печальном, месте проживала пасхальная радость.

 Чем дольше стоял здесь Иннокентий, тем глубже врастал в торжествующую красоту. И когда Дмитрий позвал его дальше, он уходил с сожалением.

Сторож повел его за храм, за колокольню, по густой высокой траве в сторону темного леса.

— Вот, — показал Дмитрий рукой. — Теперь смотри на это.

Черное, как нефть, озеро смердело помойкой. По берегам торчал рогатый мертвый сухостой. С берега тяжело снялись вороны, закружили над черной лужей и сварливо закаркали. В воздухе висели тучи зудящих комаров и мошек.

— Здесь свалены трупы польских захватчиков. Это Черное озеро. Еще некоторые называют его Поганым болотом.

— Сюда католиков на экскурсию возить надо, — сказал Иннокентий. — Реальный пример сравнительного богословия. Все сразу видно: кто в рай после смерти отошел, а кто — в… поганое болото. Что-то не хочется тут стоять. Пойдем, пожалуй.

— Пойдем, Кеша, чайку попьем. Меня тут приезжие москвичи хорошим чаем угостили.

Наконец на третий день старец, поддерживаемый под руки келейником, вышел из храма и присел на лавку. На этот раз рядом — никого. Неужели и сейчас разговора не будет?

— Ничего, Кеша, — раздался слабый голос старика, — помаяться иногда тоже полезно. Смиряет. Я тебе вот что скажу. Мы с тобой… да и вся наша братия с паломниками не стоим Шурочки. Это же клад какой-то! Только ей об этом не говори. Чтобы нос не задрала. Тут, на этом самом месте, она храм от разрушения спасла.

— Как так?

— Приехали к нам с постановлением на снос храма. Нас тут примерно каждое десятилетие пытаются разогнать. Последний-то раз в начале девяностых во время передела собственности местная администрация с братками сделали попытку. Дали три часа, чтобы вынести ценности и людей удалить. Оцепили тут все. Привезли танк из ближайшей воинской части. Барабан под куполом обвязали и к танку стали трос подтягивать. А тут, откуда ни возьмись, — Шура со старухами. Как что почуяли, приехали сюда. Легли они под танк и говорят: сначала нас раздавите, а потом уж и за храм принимайтесь. Нам все равно без церкви не жить. На них набросились начальники, стали растаскивать. Что ты! Шура со старушками их как мальчишек раскидывали. Откуда только силы взялись? Ничего не сумели с ними сделать. А танкисты наотрез отказались: не будем с нашими бабами воевать. Не для того присягу принимали. Так ни с чем начальники-то и уехали. А ребятки эти, танкисты, сейчас вон в том братском корпусе спасаются. Равноангельский чин, стало быть, приняли. Так что ты к Шурочке нашей уважение прояви. Она того стоит.