Дети света
Шрифт:
Вот и Федор Михайлович в «Преступлении и наказании» пророчил: «И когда уже кончит над всеми, тогда возглаголет и нам: «Выходите, — скажет, — и вы! Выходите пьяненькие, выходите слабенькие, выходите соромники!» И мы выйдем все, не стыдясь, и станем. И скажет: «Свиньи вы! Образа звериного и печати его; но приидите и вы!» И возглаголют премудрые, возглаголют разумные: «Господи! Почто сих приемлеши?» И скажет: «Потому их приемлю, премудрые, потому их приемлю, разумные, что ни единый из сих сам не считал себя достойным сего…»
А в это время изрядно постаревшие друзья Венечки, сменяя друг друга на экране, рассказывали неожиданное. Блаженный-то, оказывается, обладал феноменальной памятью, энциклопедическими знаниями, чуть ли не все книги в ближних библиотеках перечитал. А уж тонкость души имел — что вы! При нем сказать пошлость - не смей, а то встанет и уйдет. И раковую опухоль горла, предсказанную в Поэме, и все сопутствующие операции принял спокойно и смиренно. Поэтому совсем не удивило Петра, что после смерти в православной церкви отпели Венечку с венчиком на лбу. Вполне достойный уход из жизни юродивого со слезами на глазах. Который вопил к ангелам и писал слово «Бог» с большой буквы.
— Это ты брось, — снова проснулся в душе «тот самый, который во мне сидит и считает, что он истребитель». — Этого мы никак не допустим! — пищал негатив.
— Ты о чем? — устало спросил Петр.
— Ну, чтобы это… пьянчужку в святые записывать, — как-то нерешительно пояснило второе «я».
— Вот что, — сказал Петр строго. — Не знаю, как там у вас, а у православных «о покойнике или хорошо, или ничего». Не способен доброго слова об усопшем сказать, так молчи — за путного сойдешь.
Затих, кажется, оппонент. Ну и ладно.
Петр полистал книжку, дошел до этих слов и перечитал их несколько раз. «Почему они так задели меня? — задумался он. — Ну конечно! Я сам так думал. Это моё. Конечно, Венечкино, но и моё».
«Отчего они все так грубы? А? И грубы-то ведь, подчеркнуто грубы в те самые мгновенья, когда нельзя быть грубым, когда у человека с похмелья все нервы навыпуск, когда он малодушен и тих? Почему так?! О, если бы весь мир, если бы каждый в мире был бы, как я сейчас, тих и боязлив, и был так же ни в чем не уверен: ни в себе, ни в серьезности своего места под небом, — как хорошо бы! Никаких энтузиастов, никаких подвигов, никакой одержимости! — всеобщее малодушие. Я согласился бы жить на земле целую вечность, если бы прежде мне показали уголок, где не всегда есть место подвигам. «Всеобщее малодушие» — да ведь это спасение от всех бед, это панацея, это предикат (субъект— А.П.) величайшего совершенства!»
Да, господа, это от души. Это иносказательное блаженство нищих духом.
«Я вынул из чемоданчика все, что имею, и все ощупал: от бутербродика до розового крепкого за рупь тридцать семь. Ощупал — вдруг затомился. Еще раз ощупал — и поблек. Господь, вот видишь, чем я обладаю. Но разве это мне нужно? Разве по этому тоскует моя душа? Вот что дали мне люди взамен того, по чему тоскует душа! А если бы мне дали того, разве нуждался бы я в этом? …»
— Что, мой неугомонный оппонент, молчишь? А?
— …
— Вот так, дружок. А написано-то сие не в православной Москве двадцать первого века, когда двери храмов открыты настежь — иди и спасайся. Написано это в 1969-м, когда за одно поминание Бога тебя определяли в психушку с диагнозом «вялотекущая шизофрения». В те годы «мертвецкого застоя» любые суждения о смысле жизни, об истине, о вечности, о Боге — принимались в штыки, как некая угроза существующему безбожному строю. И правильно они боялись. Потому что поиски в этом направлении — всегда! — приводят человека в Православие. Если, конечно, человека (то есть чело, устремленное в вечность, а не на сиюминутный рай на земле); и если, безусловно, честного (потому что иному прочему к Богу путь закрыт). А уж православный человек априори не может быть никем другим, как монархистом — приверженцем единственной богоугодной власти Божиего Помазанника. Так что губители монархии и цареубийцы правильно боятся Православия — это единственная сила, перед которой они бессильны. Потому что сила эта от Бога Вседержителя.
Впрочем, вернемся к Венедикту, «благословенному» от рождения святым именем своим. Читаем:
«Петушки — это место, где не умолкают птицы, ни днем, ни ночью, где ни зимой, ни летом не отцветает жасмин. Первородный грех, может, он и был, — там никого не тяготит. Там даже у тех, кто не просыхает по неделям, взгляд бездонен и ясен…»
Это здорово замечено. Как часто приходится видеть безумие в глазах «трезвых» бизнесменов, готовых стереть в порошок любого, кто им помешает упиваться блеском золотого тельца. И как страдание нищего пьяницы пережигает внешнее безумие в сокрытое блаженство юродивого, попирающего суетную мудрость века сего. Как любили говаривать в те семидесятые годы, «вино — материя духовная».
И так ли уж далеки были они от истины? Откроем Библию и найдем у пророка Иеремии: «Напойте его пьяным, ибо он вознесся против Господа; и пусть Моав валяется в блевотине своей, и сам будет посмеянием. … Слыхали мы о гордости Моава, гордости чрезмерной, о его высокомерии и его надменности…»
Вот, значит, как. Пьянство иногда попускается Богом для борьбы с гордостью. «Кого люблю, того наказываю», — сказал Господь. Судя по суровости наказания: смуты, революции, войны, всеобщая нищета при богатейших ресурсах, пьянство… — любит Господь Россию, дом Пресвятой Богородицы. Любит и таких, как Венечка, если даже мы, жестоковыйные, почитаем день его памяти. Если собирает он вокруг себя и после смерти толпы почитателей. Чем собирает? Ну не мертвым же телом — душой живой и вечной. Душой страдающей, отрекшейся от суетных ценностей мира сего. Святые отцы учат, что решение суда Божиего во многом зависит и от того, сколько любви оставил после себя усопший. Потому что любовь — покрывает всё. Понимаете — всё. То есть, и грубость, и пьянство, и безалаберность. Покрывает… Всё!
Откуда и куда едет в электричке наш Венечка? Сдается, не от безденежья к богатству, и не от забвения к славе — влечет его ретивое. Там, за горами, за долами, за синими лесами — ждут его два любящих сердца. Два теплых огонька на холодном ветру. Два светлячка в серой немой тьме.
«Да и что я оставил — там, откуда уехал и еду? Пару дохлых портянок и казенные брюки, плоскогубцы и рашпиль, аванс и накладные — вот что я оставил! А что впереди? Что в Петушках на перроне? — а на перроне рыжие ресницы, опущенные ниц…»
«Прошу вас, дорогие! — мысленно обратился Петр к судьям, прокурору и присяжным. — Умоляю… Да не будет сейчас пошлых намеков и обличений. Послушайте, я не призываю никого ни к пьянству, ни к блуду — Боже упаси. Я взываю к милосердию. От имени Венечки, от своего лично, от имени миллионов таких же, как мы с ним, — бывших пьяниц и блудников. Понимаете в чем дело? Это у нас в прошлом. Венечка перешел в мир иной, мы, живые, исповедали свои грехи в Церкви. И Господь нас простил».
Вспомним, сколько среди нынешних святых бывших пьяниц и блудников. Вспомним ту блудницу из «Аскетической проповеди» святителя Игнатия Брянчанинова. Она решила покаяться и уйти в монастырь, она пошла туда, побежала… но не дошла. Умерла у ворот обители. И душа ее вознеслась на небеса. Проживавший недалеко монах-затворник «видел простирающийся от женского монастыря к небу светлый путь, по которому идет душа в великой радости, руководимая ангелами, и приближается ко вратам небесным». «И ее намерение Бог принял за самое дело».
Как милостив Господь! Если мы сами чего-то не можем, но страдальчески взываем к Нему, обязательно наши слезы, наши вопли будут услышаны. Да мы немощны. Да мы духовно уродливы. Много лет нас обманывали, отравляли, спаивали. Увы, не каждый способен дойти да храма и встать на путь спасения. Но если в наших сердцах осталась любовь, если она жива, если мы сердечно каемся во грехах, — Господь Своей безграничной милостью покроет наши недостатки. Богатством отеческой любви восполнит нищету детей Своих.