Дети света
Шрифт:
Оттуда, где окают и не прячут слез, где Левитан стоял у мольберта «Над вечным покоем», Солоухин писал «Владимирские проселки», Есенин воспевал «березовые ситцы», а Шаляпин ревел басом Дубинушку…
Оттуда, где вчерашние дети из благополучных семей носят черные заплатанные подрясники и воздевают руки в огненной молитве за мир…
…Возвращается взъерошенный, счастливый, усталый парень Родион. Скидывает истоптанные кирзачи, прожженную искрами костра телогрейку, пропитанную ароматом, «составленным» из «отдушин» хвойной свежести, сена и …навоза.
Часами рассказывает о бабушке с берегов Селигера, о знаменитом художнике, творящем на глухом хуторе для местного клуба; о лесном ските, где в чащобе три бывших зэка восстанавливают белый, как лебедь, храм.
Потом застенчиво улыбается, скрывается за перегородкой и выносит оттуда свежие загадочные картины, которые излучают таинственный неземной свет. Переход. Завершение
С утра до самого вечера Петр безуспешно пытался освободиться от дел. Проблемы возникали, казалось, на ровном месте, и были одна другой срочней. И, хочешь - не хочешь, приходилось решать их, невзирая на затраты сил и денег. Вырваться из когтей суеты ему помогла «случайность»: сел аккумулятор сотового телефона, и он для всех «пропал». Тогда погода проявила свой нрав: то обвальный дождь стеной, то ураганный ветер, ломающий зонт. Только Петр знал, что ему обязательно нужно быть там. А препятствия только убеждали его в правоте.
Наконец, мокрым и усталым, вошел он в храм. Родион уже стоял у гроба, обставленного цветами, и читал за аналоем первую кафизму. Петр купил у приятной старушки за прилавком пучок свечей и стал обходить иконы. С первого шага его носоглотку обжег едкий запах формалина, которым пропитали тело в морге. Видимо, пьяненькие санитары перестарались. Когда он подошел ко гробу и зажег на подсвечнике в ногах покойного последнюю свечу, резь в носоглотке и глазах усилилась. «Как же я смогу читать Псалтирь, когда глаза слезятся, а тошнота подступает к горлу? Только бы не вырвало в храме. Вот позору-то будет. Господи, помоги!»
Родион дочитывал кафизму. Петр стоял у гроба, молился и смотрел на лицо Иннокентия. Продолжительная болезнь и муки последних земных часов отпечатались на лице глубокими морщинами. Волосы и борода, отпущенная в первые дни болезни, серебрились густой сединой. На лице застыло напряженное ожидание чего-то важного. Видимо, не все закончилось для него.
«Да, брат, досталась тебе ноша «от родителей и прародителей», — вздохнул Петр, не отрывая глаз от лица покойника. — Только ты один знал, что это была за тяжесть. Некоторые подсмеивались над твоими жалобами, что во время молитвы «за упокой» ты испытывал нападения. Многие подтрунивали над твоей чудаковатостью. И никто, кроме тебя и духовника, не знал, каково тебе с такой наследственностью. Помнится, ты однажды прочел, что афониты молились о послании им перед смертью тяжелой болезни. Ты и сам стал просить об этом Спасителя. Ты верил, что не только сам этим спасешься, но сумеешь искупить грехи родителей. Судя по всему, ты по вере своей получил и болезнь, и искупление. Помоги мне, брат, помочь тебе напоследок. Господи, дай мне терпения и сил. Укрепи мою веру, Господи!»
Родион протянул ему открытую Псалтирь:
— Почитай часок, потом кто-нибудь придет и сменит. Если будет тошнить от формалина, выйди наружу, подыши. Водички святой попей. Я буду в сторожке: на телефоне сидеть и людей встречать. Помоги тебе Господи.
После чтения кафизмы и заупокойных молитв Петр подошел к подсвечнику и зажег новую свечу. Потом вышел в притвор к баку со святой водой. Жадно выпил полную кружку и вернулся ко гробу. В храме он был один. Снова подошел ко гробу, задумчиво поправил красные гвоздики и огромные розы, разложенные по савану от ног до скрещенных костлявых рук. Поднял глаза на лицо Иннокентия. Оно изменилось.
... Однажды в монастыре благочинная рассказала ему, что иной раз происходит во время чтения заупокойной Псалтири. Тогда он только выслушал дивные истории и принял к сведению. Но вот сейчас убедился воочию.
Лицо Иннокентия разгладилось, губы слегка порозовели и… улыбались. Так он улыбался при жизни, мягко и застенчиво, как бы извиняясь.
Входная дверь открылась. Сейчас кто-то войдет сменить его. Петр наклонился к венчику на лбу и приложился к нему губами. Непроизвольно вдохнул. Еще одно открытие: исчез запах формалина. Несколько раз вдохнул воздух. Нет, пахло только цветами и медовым свечным воском.
Вошел Родион с мужчинами. Один походил на Иннокентия. Другой, одетый почему-то в белый костюм, едва сдерживал слезы. Петр рассказал, что случилось. Втроем теперь заработали они ноздрями и неотрывно смотрели на просветлевшее лицо покойника.
— Да, — сказал Родион, — этот человек, кажется, обрел покой.
— Не кажется, а точно. Ты видишь его благодарную улыбку?
— Да, Кеша так улыбался при жизни.
Вот тут господина в светлом костюме и прорвало:
— Не успел! Кеша, прости меня, — он говорил необычно громко для храма, с легким акцентом, не скрывая льющихся слез. — Вы понимаете, он меня вытащил из Канады. Я там чуть было не повесился от тоски. А он часами по телефону рассказывал мне о своей новой жизни. Высылал книги, видео-кассеты, музыкальные записи. Я ведь ехал туда стать плейбоем, а сам с трудом устроился токарем второго разряда. Друзьями мне стали негры и латиносы. Я так по России тосковал, так сердце болело! По ночам все эта церковь снилась. Она моя и Кешина, она родная. И другого мне ничего больше не надо. Это он меня на родину вернул.
По дороге из храма Петр поставил себе задачу: «Стану молиться за упокой Иисусовой молитвой. А в конце каждого десятка буду просить показать его участь Там. Да, вот эдак, тупо и непрестанно».
Он просыпался утром, продирал глаза и бубнил: «Господи, Иисусе Христе, упокой раба Твоего Иннокентия». Чистил зубы, принимал душ, завтракал и снова бубнил. На утреннем правиле после каждой молитвы вставлял «…упокой раба Твоего…» И через каждые десять повторов просил: «Господи, покажи мне брата моего Иннокентия».
На девятый день Петр заказал панихиду. На вечерней долго стоял у канунника и, непрестанно молясь, смотрел, как сгорает его толстая восковая свеча. И ничего… Тогда он вышел из храма и щедро раздал милостыню. Ничего… Тенью пролетела обида, но он вовремя успел ее остановить. Трижды прочел покаянный 50-й псалом, и успокоился.
До сорокового дня каждый день читал он кафизму. И непрестанно твердил Иисусову заупокойную молитву. Иногда в суете забывал, но приходило напоминание, и снова: «…упокой раба Твоего…»
И вот сороковой день. Субботняя литургия. Панихида. Милостыня.
На поминках к нему подошла девочка и без всякого предисловия сказала: «Я Оля из сорок второй квартиры. Меня дядя Иннокентий в храм водил. Я сегодня ночью видела дядю Иннокентия. Он в белой одежде летел над морем огня. Его под ручки держали ангелы. Он был спокойным и даже мне улыбнулся». И ушла. Вот сказала — и ушла.
Молитва. Ночь. Ничего…
Потом были сорок первый день, сорок второй…
И вот, когда Петр уж совсем успокоился. Когда исповедался в дерзости на молитве… Когда перед сном от сильной усталости вместо обычного правила «на сон грядущим» едва осилил сокращенное Серафимовское правило для трудящихся монахов… Когда провалился в глубокий вязкий сон…
Вдруг среди ночи проснулся и вышел на балкон. Здесь было так светло, будто горела яркая лампа дневного света. Ослепнув, Петр отвел глаза и проморгался. Метнул взгляд на сизое небо в светло-серых облаках, на мелкие, как пыль, звезды. Когда ослепление прошло, он снова посмотрел на свет в дальнем конце балкона. Там стоял Иннокентий в белой рубахе до пят и мягко, смущенно улыбался.
— Ты был настойчив в своей молитве, и вот я здесь. Благодарю тебя за поминовение, брат.
— Как ты? Где ты? Как там? — шептал Петр, как безумный.