Дети света
Шрифт:
— Хорошая ты моя… Ничего. Я в полном порядке. Не волнуйтесь.
— А Вадим опять к Танюшке укатил. Счастливый! Па, а мне ты когда жениха найдешь?
— Когда подрастешь.
— … И покроюсь целлюлитом, — продолжила дочь.
— … И перестанешь пялиться в телевизор.
— Ладно, перестану, — вздохнула Вика. — Чего не сделаешь для созидания счастливой семьи.
— Моя дочурка взрослеет прямо на глазах.
Он положил трубку и совсем успокоился. Наверное, и это не зря. Значит нужно, чтобы их не было дома. И Петр перебрался на балкон. Здесь происходило нечто необычное: на красно-синих облаках в дождевой пыли сверкала огромная двойная радуга. Он глянул вниз. Там в песочнице стояли малыши. Мамаши сидели рядом на лавке. Тихо покачивалась на качелях парочка подростков. Футболисты замерли, забыв о мяче. И все, запрокинув головы, смотрели на яркую радугу. Непривычная тишина повисла в воздухе. Он сел в кресло, прикрыл глаза, и его унесло куда-то очень далеко.
Там, куда он попал в этот дивный вечер, все было не так, как в обычной жизни. Там всюду жил свет и все друг друга любили. Петр повстречал знакомых. Они вовсе не удивились ему, не бросились на шею. Но он видел, чувствовал, как они ему рады. Как он дорог им, а они ему. Такое случается в обычной жизни, но быстро уходит, тает, улетучивается. Здесь же это было нормальным. Люди в этом мире жили, как дети весной.
Глубокая ночь опустилась на город. Петр Андреевич вернулся на балкон в старое, продавленное кресло. Его охватило смешанное чувство легкой досады и обретения большого богатства. Это, как в юности: сегодня ты расстаешься с любимой, но знаешь, что завтра снова встретишься с ней. Он сидел неподвижно и боялся нарушить хрупкий мир в душе — неосторожным движением тела, нечистой мыслью, грубым звуком.
Густая синеватая темнота окружала его. На сером небе лишь три-четыре звезды поблескивали как-то вяло и неубедительно. Глаза его наблюдали бурую темноту, разбавленную рыжими огнями уличных фонарей. А внутри оставался жить свет… оттуда. Он охранял свет в себе. Он ограждал тишину мира в душе осторожной Иисусовой молитвой. Это был тот самый редкий случай, когда слово «помилуй мя» звучало как «слава Тебе».
Он удерживал в себе это хрупкое равновесие покоя, сколько мог. С радостью удивлялся, как долго это продолжалось. Дальним эхом прозвучала мысль: ради такого можно потерпеть и сломанный палец и много чего еще…
Этот дивный мир в душе воспринимался благодатной почвой, из которой вот-вот что-нибудь должно произрасти. Он не знал что, не понимал как, но только ждал и все.
…И дождался. Из далекой дали детства, из утреннего предчувствия, из дневной мертвенности, из вечерней боли, из ночной тишины — просиял тонкий лучик радужного света и… зазвучал:
«Самое лучшее — впереди».
Боже, какие простые слова! Он и раньше их слышал. Но только сейчас они стали откровением.
Забыв о сломанных пальцах, он встал и в темноте заходил по квартире, из комнаты в комнату, оттуда на балкон и обратно.
«Понимаешь, все, что было, — шептал он, обращаясь к самому себе, — это только начало, детство, младенчество. Самая большая радость, самое большое счастье земной жизни — это крохотные капли из того океана, который ожидает нас в будущем. Самый яркий свет — это лишь полумрак, малая часть того луча, который сквозь земную пыль пробился из бесконечного моря света. Да и сама земная жизнь — это краткое мгновение из той бесконечности, которая впереди.
Да! Самое лучшее — еще впереди! Только так. Иначе бессмысленны наши страдания, это беспробудное одиночество в толпе людей, все наши страхи, болезни, печаль… И эта пронизывающая нашу жизнь надежда на лучшее — не может быть зря. Наша вера, наши чаянья, ожидания… Наше терпение, наконец, когда годами, стиснув зубы, несешь в себе, в сердце, тупую боль — зачем?
Конечно, никто из нас, тем более, я сам, не достойны вечной будущей весны. Но Господь даровал нам веру — этот мост из нынешнего уродства в то блаженство, которое будет. Да, конечно, обязательно будет! Иначе, зачем всё?..
И только так все встает на свои места и обретает смысл. Когда приходят из вечности и все объясняют простые слова: «Самое лучшее — впереди!»
«Слава, Тебе, Господи!» — сказал он удивленно.
«Слава, Тебе, Господи!» — повторил он с радостью.
«Слава, Тебе, Господи!» — засмеялся он, как дитя.
«Слава, Тебе, Господи!» — вздохнул он, засыпая.
Переход. Начало.
Утром Петр Андреевич проснулся и улыбнулся. Впереди целый день, светлый и радостный.
Он принял бодрящий душ, зажег свечу и стал на молитву.
Покаяние согревалось страхом потери. Славословие бурлило радужной струей благодарности. Он проживал молитву, как птица полет: с огненной небесной высоты — вниз, к холодной сырой земле, — и обратно ввысь. Иногда молитвенный полет сводил его под землю, обжигал печным жаром, ужасом и болью. Только надежда вновь расправляла крылья, и уносила его в небо, в синеву, в неопалимый огонь Любви. В лазурных высотах звучал золотистый свет. В том сверкающем переливе звуков жили детский смех, материнская колыбельная, восторг юности, благодушие старости и во всем — великий гимн торжества жизни.
Прозвучало завершающее «Аминь», глаза от желтоватых страниц молитвослова поднялись к образу Пресвятой — она улыбалась. «Господи, за что?.. Я не достоин…» За окном в волнах солнечного света купались птицы и на все голоса пели, свистели, цвиркали. Даже на перилах балкона, отливах подоконника прыгали воробьи и трещали, сотрясаясь крохотными тельцами. Мир тварный славил и благодарил Творца.
Позвонил Борис и предложил Петру вместе навестить Иннокентия.
Пока они встречались и ехали через пробки и заторы в подмосковную клинику, больной сидел на лавочке в больничном саду.
В это солнечное утро с птицами что-то случилось. Иннокентий наблюдал, как они пронзали небо, перелетали с ветвей в траву и обратно. Маленькие птички наполняли огромное пространство воздуха радостной вибрацией. «Господи, за что?.. Я не достоин…» Он прикрыл уставшие от яркого света глаза. Там, на опущенном занавесе, как на внутреннем экране, калейдоскопом вращались розовато-зеленые галактики.
«Зачем я? Почему случился? Из чего, какого небытия?»
«Господь сотворил тебя из любви родителей и мольбы родичей, томящихся в аду. Из одиночества людей, с которыми ты дружишь. Из немощи слабых, которым ты помогаешь. Из горьких слез земли, политых потом предков. Из любви Ангела, который носит твое имя. Из молитв святых, в день поминовения которых ты родился. Из скорби животных и птиц, которых ты кормишь и ласкаешь. Из лепета младенцев, которых ты берешь на руки. Из благодарных слез стариков, которым ты оказываешь почтение. Из древа креста, который ты несешь на свою голгофу. Из твоего «Слава Тебе, Господи!», которое малой каплей вливается в безбрежный океан Славы Божией».
По дорожке больничного сада шла женщина. Лицо ее прекрасной лепки с большими глазами, фигура стройная и гибкая — были бы необычайно притягательны, если бы не подавленность, если бы не горе, сковавшее все существо.
«Зачем теперь жить? — думала она. — Какой смысл во всем этом? Впереди медленное разложение, мучительная смерть… Говорят, волосы выпадают, сильные боли начинаются… Мне этого не вынести. Все равно умирать, так не лучше ли это сделать самой, чтобы не дожидаться, пока смерть меня заживо сгноит. Ведь это так просто: взять и прыгнуть с высоты. Один миг страха — и тебя нет. Или, скажем, вскрыть вены и лечь в теплую ванну и заснуть. Тихо и спокойно…»
Розовато-зеленые галактики вращались, расплывались, таяли. Всплывали новые, искрящиеся серебристыми звездами… Вдруг на эту расплывчатую круговерть нашла тень. Иннокентий открыл глаза. Рядом присела молодая женщина с грустным приятным лицом. Она никого не замечала. В изгибе сгорбленной спины, в красном воспалении глаз, в безвольно опущенных руках — жила немая боль. Ее взгляд бездумно переплыл от сухой ветки на асфальтовой дорожке на собственные окаменевшие колени, затем на мятые пижамные брюки соседа и поднялся к его лицу.