Чтение онлайн

Однажды тётя Маня принесла килограммовый пакет сои – ее прислали на исследование к ним в лабораторию санэпидемстанции. Жарили. Было вкусно.

Война навсегда осталась в памяти тёмными лампочками с чуть-чуть светящимися розовым спиралями.

Читали каждую свободную минуту абсолютно все – это помогало немного забыть о голоде. Дедуся повадился по вечерам устраивать для нас чтения: усаживал в самой большой комнате всех внуков, сам, стоя, читал нам какие-то романы (сериалы блекнут!). Мечтали вырасти и перечитать их. Библиотеку дед продал, нужно было есть. Затем продал коллекцию каслинского литья – были до революции у него какие-то связи по работе с Касли. Последним продал рояль.

Мама читала нам на ночь, пока мы согревались в постели, стихи, чаще Некрасова (в темноте – наизусть). От тёти Мани я узнал о Блоке, Есенине, Саше Чёрном. Их библиотека была абсолютно доступной. Таня (дочь тёти Мани) выучила наизусть «Евгения Онегина». Тётя Настя читала по-французски, тётя Маня по-немецки. Книги обсуждались. Радио было включено круглосуточно, кроме сводок с фронта, слушали симфоническую музыку.

Где-то возле города нашими был сбит немецкий самолёт. Обломки были привезены и выложены на площади Минина у подножия памятника Чкалову. Весь город ежедневно ходил на это зрелище.

Как-то бывшее отцовское начальство сообщило, что нужно забрать «помощь», которую оставили нам на его работе. Мама пошла на Ярмарку в Канавино – в одном из лабазов была контора отца. Мама одна ходить боялась – могла умереть от истощения где-нибудь по дороге, ей нужен был сопровождающий, взяла меня. Идём обратно с кульками в авоськах, уже стали подниматься по Похвалинскому съезду в гору (трамваи почти не ходили, зато была железнодорожная ветка с моста на Ромодановский вокзал). Вдруг – сирены. Заколотили зенитки, внизу что-то ухнуло – бомба. Мама положила меня на склон, прикрыла собой, и вот он пролетел, низко-низко над съездом, стрелял из пулемёта. Всё так быстро, что я и испугаться не успел.

Дяди Генина рота стояла в Марьиной Роще. Поскольку она состояла из горьковчан, командир роты решил на опушке разбить огород для семей офицеров и солдат. Появилось занятие: с весны до осени ежедневно ходить на огород. Мозоли от лопат не сходили у нас с рук еще много лет. Нужно было охранять посадки, ухаживать за ними, в конце лета прореживали морковь, свёклу, подкапывали картошку (руками лазили в землю, отбирали клубни покрупнее, значит, было что варить).

Очень трудно было найти семена. Картошки к весне уже не было, остатки мелочи тщательно выбирали из подполья, резали пополам, кропили водой и выкладывали на солнце, чтобы она прорастала, – это был наш посевной материал.

Искали грибы, орехи и всё что можно есть. На огороде голод ощущался не так остро: в начале лета крапива, щавель, липовый цвет, потом – всё подряд.

Настоящей проблемой была дорога. По Тверской – через свалку – выходили к речке без названия, затем в гору. Гора – это то, что сейчас Бекетовка, а тогда там было стрельбище. Всё пространство до самой Лапшихи простреливалось днём и ночью, а значит, на тропинке – охрана. Чаще попадали в перерыв, но иногда не получалось. Спускаемся к речке, часовой нас тормозит.

Садимся, сидим. Ему скучно, только он отвлечётся, мы без команды перепрыгиваем речку и бегом в гору. На крики «Стой!» не обращаем внимания. Вбегаем чуть повыше, часовому уже не хочется лезть под пули. Короткими перебежками переваливаем горку и уже спокойно спускаемся к огороду. И так каждый день, только часовой каждый день – новый, вчерашний уже на фронте.

На огороде нас уже ждал какой-нибудь старик из чьей-нибудь семьи – сторож. Он валился в землянку отдыхать, а мы заступали «на службу». Дело в том, что голодные солдатики, отстрелявшись, шли «стрельнуть» что-нибудь съестное, а мы стояли стеной. Доходило до того, что, спрятав в кустах винтовку, солдатик по-пластунски полз «на добычу». В это время кто-нибудь уже перепрятывал его оружие, а мы хором будили сторожа. Не найдя спрятанного, «жулик» молил вернуть ему оружие и клялся никогда не воровать.

Как-то мы нашли в роще половинку немецкой осветительной бомбы – корыто, по форме схожее с лодкой, и с наслаждением катались в озерке.

Дяди Генина рота была отправлена в 43-м на фронт под Курск. Там и пропала. Сам он был комиссован – сердце. Умер в 50 году, прожив 51 год.

Под конец лета к нам пришла учительница Андрея, советовала ему окончить седьмой класс, он ушел с завода, вернулся в школу.

Мобилизовали Шурку, маминого племянника. Он отучился в Арзамасе и как раз угодил на Курско-Белгородскую битву. Он и его одногодки (1925 г. р.) попали в страшную мясорубку, а выжившие после победы должны были дослуживать за погибших и неродившихся до середины пятидесятых годов. Загубленная молодость. Прощаясь, он пел: «Уходит мой год по приказу наркома, прощай, до свиданья, прощай» – это что-то народное. Были там еще слова: «Чтоб сердце моё, чтобы нашу границу не тронул бы враг никогда».

Он родился 9 мая – двадцатилетие пришлось на Берлин.

Радист-разведчик – ни одного ранения, через 30 лет лишился глаза – последствие фронтовой контузии.

Пришло сообщение, что дед Илья, папин отец, пал жертвой Курской битвы. Советский снаряд упал во дворе его дома, дед скончался от контузии.

Брат Андрей, окончив седьмой класс, поступил в военно-морское подготовительное училище.

Брат Мишка – в Суворовское.

В 1944-м я пошел в первый класс. Брали восьмилеток, пришлось нести в школу книгу «Салават Юлаев» – роман страниц на четыреста, который я уже осилил к тому времени. Школа была мужская. Одним из предметов в первом классе было военное дело. Изучали противогаз, винтовку, автомат. Директор школы и преподаватели были инвалиды войны – ходили в форме, хромали.

Меня взяли в Горьковскую капеллу мальчиков. Пел в хоре. Ходили с концертами в госпитали к раненым, солдатики плакали, глядя на нас.

Года с 44-го в городе появились пленные немцы – строили дома. Один мальчишка лет двадцати повадился в обед бегать в наш двор – просить поесть. Сочувствие нашел только у мамы, она подкармливала его из жалости, а мы, мальчишки, честно говоря, стеснялись перед соседями. Строили они где-то на Белинского, и каждый день он в обеденный перерыв проделывал немалый путь до нашего дома, потому что нигде больше не находил сочувствующих. Когда мальчишку отправили на родину, он привёл «заместителя» – пожилого немца.

Война вошла в Германию. С фронта поехали посылки. Дядя Миша, брат отца, как-то прислал и нам. Дядя Миша и после войны забегал к нам с работы, приносил подшитые валенки. Помню американские «подарки» – консервы, желтковые порошки, маргарины. Помню, как пригнали американские танки в Пушкинский сад. Мы бегали смотреть, собирали чехлы от снарядов, потом пригодились – таскать чертежи, когда учились в институте. Танки ушли под Москву, больше об их судьбе я ничего не слышал.

День Победы мы начали праздновать на день раньше – сосед командовал телеграфом в Доме связи, он-то нам и сообщил. Погода была неважная, но кто смотрел на погоду!