Чтение онлайн

— И в мыслях такого нет! — обиделся я.

Табунщик улыбнулся.

— Да я-то знаю. Только им пока жеребятки маленькие всюду враги чудятся. Особенно тем, у кого первенцы.

И в самом деле, кобылы поглядывали на меня с опаской, на всякий случай, прижимая уши. Жеребята смотрели скорее заинтересованно, чем испуганно, и всё же предпочитали от матерей не отходить. Некоторые прятались за них: так безопаснее.

— Звонкая! — позвал Жизнерад, — Звонкая, поди сюда!

Соловая лошадь с огромным брюхом тотчас подбежала к мужчине, зарылась носом в его серые от седины волосы. Тот похлопал её по шее. Потом вынул из поясного мешочка сухарь, протянул мне.

— Вот, угости её. Нет, не так. Не зажимай пальцами, а то прихватит случайно — будет неприятно. Держи ладошку прямо, под губы гостинец подноси.

— Прямо целая наука, как лошадь угостить, — проворчал я, выполняя всё, как велел табунщик.

Бархатные губы кобылы щекотно скользнули по ладони, забирая с неё лакомство. Задвигались челюсти, перетирая жёсткий сухарь. А ведь я бы его, пожалуй, не то что прожевать: откусить бы не смог. В человеческом обличье, разумеется, в конском сухарей не пробовал. Вот так мирное травоядное животное!

Звонкая проглотила угощение, закивала головой.

— Ой, она что: «спасибо» говорит?

— А как же. Лошади всё понимают.

Я погладил соловую. Шерсть её была мягкая, шелковистая. Перебрал пальцами густую белую гриву.

— Всё-всё понимают? Каждое слово?

— Нет, каждое слово вряд ли. Но ласку от угрозы отличают. И обид не забывают никогда. Если один человек лошадь обидит, она и от других будет ждать плохого, никого к себе не подпустит. Много нужно сил, чтобы такой лошади веру в людей вернуть.

— А можно её вернуть?

— Можно, — убеждённо кивнул Жизнерад, — любовью да лаской всего добиться можно. И терпением.

Мне сразу вспомнилась мать. «Нельзя, сынок, людям верить. Всем своя рубашка к телу ближе». Некому было вернуть ей веру в людей. Ни любви, ни ласки матушка не видела с тех пор, как полонянкой стала.

— Запомни, Ярослав, — продолжал табунщик, — терпение — любой учёбы основа. Хочешь лошадей выезжать, учись не злиться, когда что-то не получается. Нельзя сердиться на молодую лошадь за то, что она не сразу тебя слушается. Если у коня что-то не получается, повторяй снова и снова, как с человеком. Ругать и наказывать не спеши никогда.

— Некого мне пока учить, — с тоской в голосе произнёс я, — дружинники меня от лошадей гоняют.

— На дружинников не серчай. Они не со зла тебя гонят. Просто лошадь — создание особое, нужно знать, как с ним обращаться, а ты ведь не знаешь. И можешь по незнанию своему вред причинить и себе, и коню.

— И долго этому учиться надо?

— Ну как тебе сказать… пожалуй, что недолго. Раз в тебе любовь к животным есть, считай, полдела сделано. Любовь как солнце — всему жизнь даёт. Погляди вокруг: суровы Железные горы, почитай сплошной камень, а здесь пастбища. Трава высокая, сочная.

— Отец говорит, тут особые чары. Только эта трава делает его коней волшебными.

— Без рук человеческих никакое чародейство не поможет, — убеждённо возразил Жизнерад, — если бы люди, что лошадей здесь пасут, не любили бы коней, и траву эту, и землю, которая траву породила, ничего бы не вышло. Запомни, Ярослав: землю родную любить надо, даже если кажется, что жить тебе на ней тяжело.

Ярослав открыл глаза. Уже светало. Одна за другой гасли в светлеющем небе звёзды. Добромир сидел возле тлеющего костра. Юноша окликнул богатыря, тот повернулся, улыбнулся.

— С добрым утром. Как спалось?

— Отлично. Правда тело всё болит, и пальцы дрожат.

— Это плохо. До завтра-то оправишься?

— Завтра усталость пройдёт. А боль уйдёт, как только работой себя займу.

Добромир вздохнул.

— Плохо, что мы задерживаемся. Дней семнадцать уже прошло от срока, что Кощей Горлице на раздумье отвёл. Не опоздать бы.

— Не опоздаем. Как только горы перейдём, я во всю прыть поскачу.

— Хороший ты парень, Ярослав. Смелый, надёжный, — богатырь пошевелил палкой угли, весело взвился кверху сноп искр, — знаешь, я хотел бы, чтобы ты стал моим побратимом.

— Побратимом? — изумился Ярослав, — а ты уверен, что не пожалеешь об этом?

— С чего это я должен жалеть! — с вызовом произнёс витязь, — если б хоть чуточку сомневался — не предлагал бы. Если сам брататься не хочешь, то так и скажи.

— Нет, что ты. Я-то с радостью, просто неожиданно это как-то. Не всякий решится смешать кровь с кощеевым сыном.

— Брось ты свою дурь! Ты ведь Горлицу для меня спасти хотел, жизнью за нас рисковал. Ты для меня не кощеев сын, а товарищ верный. Так что, согласен? — протянул Ярославу руку, тот от души пожал её.

— Согласен, — юноша вынул из-за голенища нож, тот самый, что купил у кузнеца, провёл по запястью лезвием, так, чтобы из ранки показалась кровь, потом протянул нож Добромиру.

Тот тоже рассёк кожу на запястье. Сложили руки, рана к ране.

— Будь же мне не просто товарищем, а младшим братом, — молвил Добромир, — друг за друга насмерть стоять, родства не предавать.

— Клянусь! — отозвался Ярослав.

Они обнялись.

— Брат, — тихо, словно примеривая на язык малознакомое слово, произнёс кощеев сын, — брат, побратим.

Богатырь улыбнулся.

— Теперь нам с тобой никакие преграды не страшны! — замотал запястье чистой тряпицей.

Ярослав просто слизнул кровь.

— Давай перевяжу, — предложил витязь.

— Не надо. Всё равно повязка свалится, когда перекидываться буду. Так заживёт, это же не рана. Царапина просто.

— Чудно у тебя всё, — покачал головой Добромир, — нелегко, наверное, сразу и человеком, и зверем быть.

— Как сказать… По мне так ничего трудного здесь нет. Разве что в первый год непривычно. По-другому смотришь, по-другому дышишь, двигаешься. Уж о еде я не говорю.