Чтение онлайн

– Мерзавец, начальству под ноги кидаешься!

А потом обрушился на мужиков и баб, смеявшихся над ним.

– Революцию разводите тут!
– кричал он.

Так я впервые услышал слово «революция».

В стороне от Онеги, в лесной чаще, лежат два озера: Кармоозеро и Ундозеро. Жителей приозерных деревень у нас называли озеряками. Весной и осенью они жили оторванные от мира. В эти времена года от них нельзя было никуда ни проехать, ни пройти - лесные дороги становились хуже топкого болота.

Среди озеряков тоже были ссыльные. Там их было еще больше, чем в наших прионежских деревнях.

Как-то зимой донеслась до нас весть, что ссыльные с озер, собравшись большой толпой, идут в нашу сторону.

Никто не знал, куда и зачем они направляются. Думали всякое: может, достали оружие и идут против власти, как рабочие в городах, а может, к себе домой хотят пробраться, пока не наступила распутица.

Начальство всполошилось, послало отряд стражников на лошадях, чтобы они перерезали путь ссыльным.

Через несколько дней стражники вернулись, и Ерема хвалился у нас на деревне, как они с урядником залегли в кустах у дороги, дождались ссыльных и открыли по ним пальбу из ружей. Одних поубивали, других поранили, а остальных угнали обратно на озеро.

Мужики слушали Ерему молча, а потом, собираясь по избам, говорили про ссыльных:

– А может, они шли в лавку к Плешкову купить сахару або чая… Там, на озерах, чего купишь! А как начнется распутица, оттуда не выберешься.

О Ереме мой отец говорил:

– Шкура! Под лед его в Онегу спустить!

Мужики испуганно оглядывались:

– Ты, Леонтий, потише! Дойдет до начальства - на каторгу упекут.

– А что каторга?
– мрачно говорил отец.
– Без коня да без коровы и мужицкая жизнь, может, не слаще каторжной.

– Это-то верно!
– соглашались мужики.
– А все ж таки, Леонтий, ты потише. Вон гляди - Васька твой слушает и на ус мотает.

Отец оборачивался ко мне, и взгляд его становился светлее:

– Слушаешь, Васька? Ну и слушай? Чего нам, Буйдиным, бояться?

Потом он вздыхал и говорил:

– Ваське-то что! Ваське все нипочем - ему были бы только бахилы в училище бегать.

Потолкуют мужики и разойдутся, а жизнь в деревне идет своим чередом.

Приходит масленица - веселая пора. Хозяйки пекут и варят к празднику.

А у нас отец, уехавший в лес на заработки, еще не вернулся, и поэтому мать ничего не стряпает.

В воскресенье - гулянье на санках. Есть нее у нас в волости такие богатые мужики! Сбруя на лошадях вся в блестках, на санках - дорожки, одеяла цветные, бабы сидят в шелковых и атласных платках. Обгоняя друг друга, мужики хвастаются прытью своих коней и своим богатством.

Смотрю я в окно на веселую улицу, и обидно мне, что богатые празднуют масленицу, а мы сидим дома голодные.

– Ничего, сынок, потерпи до вечера, а вечером, может, кто принесет нам щей, - говорит мать.

– Настасья большой горшок щей сварила, - сообщает Иван, побывавший уже утром у соседки.

– Ну вот, глядишь, и останется у них - тогда принесет, - говорит мать.

Воскресенье - прощальный день масленицы. В понедельник уже пост, скоромного кушать нельзя; все, что приготовлено, надо съесть в воскресенье, а если остается, отдать бедным.

Таков обычай. И вот целый день ждешь, останутся ли у Настасьи щи в горшке.

Наступает вечер, я уже теряю надежду на щи, и вдруг открывается дверь, в избу входит Настасья - несет горшок.

– Здравствуйте, добрые соседи!
– говорит она, помолившись на икону.

– Садись!
– приглашает мать.

– Сидеть-то некогда. Вот возьмите остаточек наших щей, не побрезгайте и простите нас, грешных, если в чем согрешили, - говорит Настасья, подавая горшок и, по обычаю, низко кланяясь.

– Спасибо, - благодарит мать, беря горшок, тоже низко кланяется и говорит: - Бог простит грешных, а вы перед нами ни в чем не провинились.

Соседка уходит, а мы садимся за стол и жадно поедаем жирные щи.

Теперь я сыт и доволен минувшим днем. Можно и спать ложиться, хотя с улицы еще доносятся веселые голоса и песни.

Мало у кого в нашей деревне хватало своего хлеба дольше чем до масленицы. Проходила масленица, и мужики начинали низко кланяться старику богатею Докучаеву в надежде задобрить его своей почтительностью и выпросить пудик в долг, под заклад или под летнюю работу.

Особенно низко кланялся Докучаеву мужичок, по прозвищу Еляш, отец моего товарища Степки. Далеко еще Докучаев идет, подвыпивши, протяжно напевая себе что-то под нос, постукивая палкой, а Еляш уже поджидает его у своей избы, выходит на дорогу, чтобы снять шапку и поклониться:

– Здравствуйте, Семен Афанасьевич! Как изволите гулять?

Докучаев останавливается, смотрит на Еляша, будто не узнаёт его, спрашивает:

– Это ты, Еляш?

– Еляш.

– Ну здравствуй, Еляш, коли не шутишь.

– Как можно шутить! Что вы, Семен Афанасьевич, бог с вами, да разве я, да разве я когда…

– Ладно, ладно!
– Докучаев досадливо отмахивается.
– А почему бы мне и не гулять, я спрашиваю тебя? Что я, такой голяк, как ты? Есть у меня деньги? Есть. Хлеб у меня есть? Есть и для себя и для людей, которые ежели с почтением. Понял?

– Как не понять, Семен Афанасьевич, понял, - говорит Еляш и опять низко кланяется.
– Я к вам со всем почтением…

– И должен с почтением. А почему? Потому, что я вас, голытьбу, кормлю. Вот не дам хлеба, и пропадешь! Пропадешь ведь?

– Известно, пропаду, не прожить мне, Семен Афанасьевич, без вашей помощи, положение прямо безвыходное…

– Ладно, ладно, вижу, что с почтением, а потому присылай бабу - дам пудик, а может, и два… сколько захочу. Летом отработаешь.

Вся деревня работала летом на Докучаева, и все оставались в долгу у него, все гнули перед ним спину. Только мой отец держался независимо.

– Ты что, Леонтий Егорович, стоишь и шапки не снимаешь, не здороваешься? Не видишь, что ли, кто идет?
– останавливаясь, спрашивает Докучаев.