Чтение онлайн

И дядя Михайла принимается честить черта и честит его до тех пор, пока какой-нибудь рыбак с того берега не крикнет:

– Михайла, ты с чертом-то поосторожнее!

На ночь мы укладываемся с дядей в избушке на полок.

Нравилось мне ночевать на перевозе. Бывало, ночью слышишь сквозь сон, как с того берега кричат:

– Перевозчик! Перевозчик!

Пока это дядя покряхтит, не спеша закурит трубку и, выйдя из избушки, спросит своим зычным голосом:

– Ну, чего кричишь?

А потом начнет объясняться с ночным пассажиром и объясняется, пока тот не замолкнет, а он не скажет своего последнего слова, и только тогда спустится к лодке.

Глянешь в оконце на реку - по Онеге скользит черная лодка в лунном свете, и вокруг лодки струится, блещет вода. Кажется, что видно каждую струйку в отдельности, как они бегут на лодку, обгоняя друг друга.

Дядя объясняется с пассажиром уже на том берегу, а я гляжу на реку и думаю: далеко течет Онега, до самого Белого моря. Вот бы доплыть до моря, поглядеть, какое оно, какие на нем корабли плавают…

Не видел я не то что морского корабля, но и речного суденышка, кроме лодки; но ночью, глядя на реку из оконца избушки перевозчика, мне казалось, что я плыву по Онеге на корабле в дальние, заморские страны.

Однажды в сенокосную пору, когда отец и дядя со всеми мужиками ушли на покос, к перевозу спустился важный чин в черном мундире с серебряной медалью на шее.

– Ты что, бутуз, перевозчиком?
– спросил он.

– Перевозчиком, - ответил я.
– Садитесь - мигом доставлю.

– А мужиков нет, что ли?

– Ушли сено косить. Я заменяю.

– Ну ладно. Если заменяешь, вези.

Сев в лодку, он спросил меня:

– Чей будешь?

– Васька Буйдин из Спировой.

– Не Леонтия ли сын?

– Леонтия.

– А Федотовича знаешь?

Как же мне было не знать Федотовича, нашего дальнего родственника, о возвращении которого на родину в том году говорила вся волость!

Много-много лет назад молодым парнем уехал он на военную службу во флот, дослужился до первого офицерского чина, получил большие награды за отличие в войне с японцами и, выйдя на пенсию, вернулся в деревню с женой и дочкой, построил себе большой дом в три комнаты и, что особенно всех удивило, обнес его высоким дощатым забором, чего в наших деревнях до него никто не делал. Говорили, что он привез с собой много сундуков разного добра и в доме устроил все по-городскому.

Прошло около года, как Федотович вернулся, а из нашей семьи только дядя Михайла видел его однажды в церкви, и то издали - близко подойти не решился.

И вот этот важный родич, с большой круглой медалью на шее, с коротко подстриженной бородкой, точь-в-точь как у одного генерала на картинке в журнале, сидит у меня в лодке, у правильного весла, и подает мне команды.

Заглядишься на такого героя! Но мне не нравится, что он командует: какой бы ни был чин, а на перевозе я старшой.

– Чего учите? Сам знаю, как грести. Чай, не впервые перевожу!

Он смотрит на меня, улыбается и говорит:

– Конечно, ученого учить - только портить.

Я гребу во всю свою силу, хочу показать ему, что

хоть по морям еще не плавал, но тоже могу управляться с веслом и, может, не хуже моряка.

У меня уже все решено, надо только с Потаповым договориться: кончим в том году училище и пойдем по берегу Онеги до Белого моря - вдвоем-то веселее будет идти. Только бы добраться до Белого моря! А там кораблей, слыхать, много, и на любой возьмут, если сильно гребешь.

Лодка идет быстро и с разгона врезается носом в берег.

– Молодец! Подрастешь, и выйдет из тебя хороший матрос!
– говорит Федотович, поднимаясь, и дает мне гривенник.

Я небрежно сую его в карман, будто получать гривенники для меня дело пустое.

Федотович уходит в деревню, а я, стоя на носу лодки, долго гляжу, как он не спеша, важно шагает до деревне, то и дело поднимает руку к фуражке, козыряя в ответ на поклоны мужиков, гляжу на него и думаю, что вот и я побываю в далеких плаваниях, отличусь на войне с японцами или турками и тоже, как Федотович, вернусь домой героем, с медалью, и тогда уже не буду бояться Тани - возьму да сам позору ее кататься на лодке.

Вскоре мне опять пришлось перевозить Федотовича. На этот раз он был без мундира и без медали, совсем обыкновенный, и его седая бородка была уже ничуть не похожа на генеральскую. Вместе с ним переезжали через реку его жена, Давыдовна, и дочка моих лет Манечка. Обе они были одеты нарядно, особенно Манечка, - с голубыми бантами в косичках и на платье.

Федотович снова сел на корму, к правильному веслу а Давыдовна с дочкой сели на скамейку против меня. Давыдовна интересовалась, как живет наша семья, как я учусь, Манечка вертелась на скамейке поворачиваясь ко мне то одним, то другим своим бантом. А Федотович все чего-то весело поглядывал на меня из-под своих кустистых бровей.

– А знаешь, Давыдовна, - сказал он вдруг, - пожалуй, из них вышла бы хорошая пара.

– Вот видишь, Манечка, папа тебе уже и жениха подыскал!
– засмеялась Давыдовна.

Манечка состроила мне гримасу и прыснула в кулачок, будто подавилась.

Мне эти шутки не понравились, и я сердито сказал:

– Сели бы подальше, а то грести мешаете!

Когда я их перевез, Манечка попросила у матери разрешения остаться в лодке.

– Вася покатает меня немножко, - сказала она, не спросив, соглашусь ли я катать ее, будто заранее знала, что я не посмею ей отказать.

Давыдовна разрешила.

– С Васей можно, он хороший мальчик, - сказала она.

Федотович с Давыдовной ушли в деревню, а мы с Манечкой остались в лодке.

– Ну катай же?
– потребовала Манечка.

– На большой не буду. Если хочешь, садись в маленькую, - буркнул я в ответ.

– В маленькую? Ой, как хорошо! В маленькой я сама буду грести!
– обрадовалась Манечка.

Катать ее мне совсем не хотелось: я боялся, что вдруг на перевоз придет Таня, увидит, что я катаю Манечку, и подумает, что Манечка мне нравится. А Манечка мне ничуть не нравилась - только что бантики, а сама как мышка. Но как было отказать - Манечка уже уселась в маленькую лодку, шлепала по воде веслами и торопила меня:

– Ну чего ты там возишься? Давай скорее - кататься хочу!

Грести она совсем не умела. Весла у нее задевали одно о другое, поднимали брызги.

Обдавая меня брызгами, Манечка заливалась звонким смехом.

– Чего гогочешь?
– рассердился я.
– Раз не умеешь грести, уходи с весел.

– А ты, пожалуйста, не командуй! Не умею, так научи, - ответила Манечка и стала требовать, чтобы я ее сейчас же учил.
– Ну что ж не учишь? Я же тебе сказала - учи!

Я показал ей, как надо грести, но она продолжала без толку шлепать веслами и неизвестно чего веселиться, пока течение не снесло лодку до Шуринги; а потом я должен был тащить ее вместе с лодкой вверх до перевоза, так как она не пожелала вылезать на берег.