Чтение онлайн

Ребята, вынесшие мне кафтанушку и шапку, утешая меня, громко ругали отца Виктора.

– Чего это батюшку ругаете?
– спросил появившийся на дворе Иван Емельянович.

Ребята наперебой стали рассказывать, как отец Виктор рассерчал на меня за пририсованную к архиерею трубку и за святых горшечников.

– Про горшечников это совсем зря, и трубку, конечно, не следовало рисовать, - с улыбкой сказал Иван Емельянович.
– Так что нечего вам батюшку ругать, он вас уму-разуму учит.

– «Учит»! От такого ученья все плешивые скоро будем, - забурчал Потапов, потирая свою встрепанную голову.

– Ну уж и сказал тоже - плешивые! Да что таким кудрявым молодцам сделается, если батюшка, рассерчав, пощиплет вас немного!
– засмеялся Иван Емельянович, и все ребята засмеялись.

У меня на душе полегчало, беда будто отодвинулась.

– Батюшка хоть и тощий, а драть за волосы здоров!
– сказал я, утирая слезы.

– Ладно уж, ладно!
– Иван Емельянович замахал рукой.
– Про батюшку грех говорить так. Иди на урок, а я попрошу отца Виктора, чтобы он простил тебя.

На другой день я шел в училище с трепетом в душе: простит меня батюшка или нет? На молитве перед началом занятий, которую мы пели обычно в присутствии законоучителя, я встал так, чтобы не попадаться ему на глаза. Но, когда, пропев установленную молитву, мы вышли из рядов, батюшка заметил меня и молча вытолкал из класса.

Опять я стоял посреди двора и плакал, и опять Иван Емельянович вышел ко мне.

– Плохи твои дела. Вася, - сказал он.
– Отец Виктор грозится не допустить тебя к экзамену. Но плакать не надо.

Ты пока на его уроки не ходи, а что он задает, учи назубок и в церкви почаще крестись, на клиросе пой, помогай певчим. Постарайся уж - тебя от этого не убудет. Л он увидит, что ты старательно молишься богу, и простит. Постараешься, Вася?

– Постараюсь уж!
– всхлипнул я.

Больше месяца во время уроков отца Виктора я сидел в сенях под лестницей и зубрил закон божий, а в церкви вставал на клиросе с певчими так, чтобы батюшка мог увидеть мое усердие.

Сначала на клиросе я только рот открывал, а потом попробовал петь, и мне это понравилось, голос у меня стал набирать силу.

– Ты, Васька, прислушивайся, пой тише, а то ты все в сторону уходишь, - говорили мне мужики-певчие.

Но я не слушал их - старался петь как можно громче, чтобы скорее заслужить прощение батюшки.

И вот однажды Иван Емельянович подозвал меня к себе и спросил:

– Знаешь, что отец Виктор задал на последнем уроке?

– Про чудо в Кане Галилейской, - ответил я.

– Тогда можешь идти на его урок, - сказал Иван Емельянович и подбодрил меня: - Отец Виктор обратил внимание на твое усердие в молитве.

Набравшись храбрости, я явился на урок закона божьего и просидел от звонка до звонка как проглотивший палку. Я старался изо всех сил изобразить на лице раскаяние грешника, но батюшка не замечал меня, будто бы мое место на парте по-прежнему пустовало.

И на следующих уроках было так же. «Ну и злой же черт! На усердие мое обратил внимание, а прощать все-таки не хочет», - злился я.

– Ну как у тебя с батюшкой?
– спрашивал меня Иван Емельянович.

– Из класса не выталкивает, но серчает еще.

– Ничего, ничего, - говорил учитель.
– Только ты веди себя потише и уроки его назубок учи.

Напрасно зубрил я «Новый завет». Прошло еще месяца два, и за это время батюшка ни разу не спросил у меня урок.

Иван Емельянович забеспокоился.

– Если он и допустит тебя к экзамену, то похвального листа может не дать. А без похвального листа мне трудно будет помочь тебе учиться дальше. Плохи твои дела будут, Вася, если не помиришься с батюшкой, - сказал он как-то уже перед пасхой.

– Что же мне делать?
– спросил я.

– А вот что я тебе советую: подойди к нему после урока под благословение и попроси разрешить тебе на пасху носить по волости евангелие. Если отец Виктор разрешит, кончишь училище с похвальным листом. Только не говори ему, что я тебя научил просить.

После первого же урока закона божьего я подошел к отцу Виктору, сложил молитвенно руки, склонил голову и сказал елейным голосом:

– Батюшка, благословите!

Благословив, батюшка спросил сердито:

– Чего тебе надо?

– Имею желание на пасху носить евангелие - так разрешите, батюшка!

Отец Виктор посмотрел на меня с недоверием. Он, видимо, подозревал, что я усердствую по наущению Ивана Емельяновича.

– Кто тебя научил просить?

– Что вы, батюшка! Никто не учил, у меня у самого большое желание.

– Ну, если не врешь, тогда хорошо - разрешаю, - подумав, сказал отец Виктор.

Всю пасхальную неделю я носил тяжелое евангелие на платке, который был повязан мне на шею. Мы ходили по деревням всей нашей волости.

Впереди шли два степенных, бородатых мужика с хоругвями, за ними - яс евангелием, за мной - священник, за священником - дьякон, а позади - церковные прихлебатели и нищие.

Во многих деревнях меня уже знали - где пастушествовал, где христославил. Ребятишки, бежавшие по бокам нашего шествия, кричали:

– Гляди, гляди - Васька Буйдин из Спировой! Ох, и ва-ажный!

Когда мы заходили в избы, дьякон с порога запевал басом молитву, а я, натуживаясь, подпевал ему подбаском. Хорошо, если заходили к бедняку: дьякон торопливо пропевал одну молитву, отец Виктор сгребал со стола яички, и мы шли дальше. А в богатых домах пение продолжалось долго, дьякон старался показать всю силу своего баса, и под конец пения я начинал хрипеть. Потом хозяева приглашали священника и дьякона к столу, на чаек с выпивкой, а я, охрипший, поджидал их на улице вместе с нищими и всухомятку грыз кусок хлеба.

К концу пасхальной недели я хрипел уже, как удавленник, но отцу Виктору понравилось мое старание, и, когда мы обошли все деревни, он пригласил меня к себе в дом и велел своей работнице Паньке сытно накормить меня.

Панька налила мне полную миску жирных щей с мясом. Я ел их до тех пор, пока они не стали у меня поперек горла; а потом Панька дала мне молока, чтобы запить щи. Похлебав его, я почувствовал, что меня начинает тошнить, и поспешил надеть шапку.

Когда я вышел из поповской кухни во двор, меня вырвало.