Чтение онлайн

Пусть все молодые люди, которые прочтут мой рассказ и которые будут высказывать по отношению ко мне, недостойному автору, погрязшему в болоте чувственности, свое жалкое презрение, удосужатся завести хоть мало-мальски серьезный дневник и попытаются на протяжении нескольких месяцев поверять ему свои тайные желания. Истинно говорю, попомните меня. По истечении пусть даже одного квартала вернитесь к началу записей и проверьте, совпадают или не совпадают наши с вами поступки.

Почему мы такие, какие мы есть? Наследственность, образование, среда – Бог знает, что там ещё. Вывод: некоторые люди скверны, немногие – добропорядочны, тогда как большинство из нас – ни то ни сё.

Я нахожусь во главе класса грешников, и извиняет меня лишь то, что я все же каким-то образом умудрился сделаться крайне развращенным на основе моего собственного представления о благородстве и рыцарстве. По мере чтения вы поймете мой стиль преступника.

Все, что я говорил до сих пор, было прологом. Теперь же позвольте мне представить вам участников этой драмы похоти в миниатюре.

Эрик Арвель работал корреспондентом для различных финансовых изданий. По долгу службы он чуть ли не каждый день бывал на Фондовой Бирже, следил за состоянием дел на рынке и рассылал длинные столбцы с обзором роста и падения фондов и акций в газеты Англии, Германии и России. Он владел множеством языков, и я всё никак не мог определить, какой же он все-таки национальности. Родители у него, кажется, были англо-континентальные, а вырос он в Великобритании. Однако его работа и особенности рождения весьма мало связаны с настоящими мемуарами, хотя я часто думал о том, что по происхождению он еврей с явным преобладанием германской наследственности. Помимо своих финансовых измышлений, он для многих газет пописывал статейки с парижскими слухами и вообще имел не один источник приработка. Думаю, его частенько нанимали торговые дома Лондона с тем, чтобы он ездил по стране и собирал задолжности или оказывал помощь стряпчим Великобритании в поисках необходимых свидетельств. Некогда он много колесил по всей Европе, а одна из возложенных на него миссий забросила его в Китай и Японию, откуда он вернулся с целой уймой всяких прелюбопытных вещиц вроде причудливых идолов, изящного фарфора и изумительно вышитых шелковых халатов, которыми немало порадовал домашних, особенно, женщин. Его творчество и поступки никогда меня не беспокоили. В каких количествах и каким образом он сколачивал свой капитал меня не касалось. Я знал его много лет, даже не помню, сколько именно. Сейчас, когда я пишу эти строки, мне 47, и я почти уверен, что познакомились мы лет двадцать тому назад. На Французской Фондовой Бирже я занимал хороший пост, и деньги текли через мои карманы, как вода. Трудясь на ниве своих побочных занятий, он не раз сталкивался со мной или с другими членами моей семьи, которые занимались тем же бизнесом, что и я, и был знаком со всеми моими домашними. В денежных операциях он отличался замечательной честностью, чем заслуживал немалой похвалы, поскольку обычно журналисты оказываются плательщиками весьма изворотливыми. Друг к другу мы относились с очевидной симпатией, поскольку у нас были некоторые общие привязанности, так что мы сошлись, хотя, полагаю, он был старше меня лет на двенадцать. Я не имею ни малейшего представления о его истинном возрасте; скажем, ему было около шестидесяти. Он обожал скандальные истории, с наслаждением судачил об окружающих и любил выяснять, сколько у них есть в наличии денег и достаточно ли хороши условия их существования. Я удовлетворял его любопытство и обменивался с ним байками о представителях всех сортов и мастей. Я как только мог снабжал его информацией для будущих статей, а он в свою очередь поелику возможно делал мне изобретательно завуалированную рекламу. Мы одинаково любили чтение, и я одалживал ему свои книги. Одна или две из них были весьма пикантного характера. Я потчевал его обозрениями и периодическими журналами, два, а то и три раза в месяц посылая ему пухлые конверты. Привязанности явно уводили его в сторону разврата. Мне всегда нравились женщины, и наши беседы часто можно было назвать откровенно похотливыми. Был он заядлым курильщиком и почти не вынимал изо рта доброй английской трубки, вырезанной по традиции из корня эрики. Я тоже являюсь почитателем табака, так что мы любили обмениваться различными сортами и вели долгие беседы о скандалах на Бирже, об амурах, которые крутили финансисты нашего круга, и о последних отголосках из лондонских клубов, поскольку сам я урожденный англичанин, хотя вся моя жизнь протекает в Париже. Я никогда не относил себя к разряду сплетников, будучи слишком безразличным к светской болтовне, однако я заимел обыкновение собирать всевозможные истории, чтобы потешить ими моего друга. Не думаю, чтобы он был чересчур либерально настроенным человеком или чурался безобидных выдумок, особенно когда хвастался тем, как преуспел в том или ином предприятии, но я тем не менее всячески старался не перечить ему. Он обладал обыкновенным тщеславием, свойственным представителю среднего класса, и смело высказывал свое мнение о текущих событиях, хотя я неоднократно замечал, что он никогда не брался за предварительное изучение предмета, о котором славословил. Он очень любил деньги, обращаясь к ним в то же время с осторожностью и бережливостью. Меня в нем всегда раздражала одна черта его натуры: он радовался, когда слышал о том, что кто-то разорился, даже если жертвой обстоятельств оказывался человек, совершенно ему незнакомый и никогда не встававший на его пути. Таким образом, я склонен полагать, что в нем уживались маленькая завистливость и колоссальная ревнивость. Что до внешности, то он был высок, тучен и несколько слаб в коленях. Впечатления болезненности он при этом вовсе не производил, а в юности был наверняка хорош собой. Вида он был холеного, носил пышные усы и брил бороду; имел лысину, правильной формы римский нос и открытые ноздри.

По причине близорукости он носил пенсне. Глаза у него были голубые. Ногти он немилосердно грыз. Лет десять назад он заболел каким-то мистическим недугом и исхудал до такого подобия скелета, что все решили, будто он уже не жилец на этом свете. Сам он неопределенно говорил о некой почечной болезни. Потом он странным, на мой взгляд, образом оправился и прибавил в весе.

Все эти годы я виделся с ним так, как один светский человек встречает другого, и думать не думал о его личной жизни.

Он частенько звал меня к себе в гости в загородный дом в местечке Сони-сюр-Марн, которое, как всем известно, расположено в двадцати минутах езды на поезде от Восточного вокзала Парижа, однако я вечно отказывался под каким-нибудь благовидным предлогом, поскольку всегда очень стеснялся новых знакомств и уж если чего терпеть не мог, так это врываться в чужие дома. Однако в 1895 году, заразившись манией иметь и выращивать собак, я обзавелся отличным пометом фокстерьеров, а потому поинтересовался у г-на Арвеля, не откажется ли он принять шестимесячную сучку, обещавшую стать шикарным зверем. Он был явно рад такому предложению, заявив, что давно хотел собаку, которая бы охраняла его поместье, и пригласил меня заглянуть к нему на ланч вместе со щенком, которого я окрестил Лили. К своему удивлению я обнаружил, что дом моего друга носит название "Вилла Лилиан", вырезанное в камне возле ворот. Имени Лилиан, или Лили, суждено сыграть важнейшую роль в моей жизни, поскольку мою возлюбленную – ибо у меня, как и у любого парижанина, есть возлюбленная – тоже звали Лили. Эта последняя занимает в моем повествовании место весьма незначительное, так что пока я и вовсе не стану о ней упоминать.

Однако перед вами история моей любви, и я хочу представить её вам незамедлительно, тем более что я умираю от желания описать её внешность. Перо мое двигалось медленно, пока я пытался воскресить в памяти грузную, мрачную и безрадостную фигуру моего хозяина, теперь же я не могу за ним угнаться; пульс мой учащается, сердце колотится, в то время как я прилагаю неимоверные усилия к тому, чтобы дать хотя бы некоторое представление о чертах лица и манерах девочки, которой было суждено подарить мне малую толику наслаждений и причинить бездну страданий.

Звали её тоже Лилиан. Она была резко выраженной брюнеткой; с первого взгляда вы едва ли назвали бы её хорошенькой. Однако она буквально олицетворяла собой экспрессию, и когда радовалась, то личико её, раскрасневшееся в пылу беседы, было очаровательно. Внешность её следовало бы сравнить с незавершенным эскизом: черты были правильными, если рассматривать их по отдельности, однако им не хватало законченности и сглаженности. У неё были прекрасные глаза, выразительно-карие, огромные и влажные, как у умной собаки, с длинными ресницами и симметрично расположенными густыми черными бровями. Во всем этом безошибочно угадывался признак ревнивости, поскольку брови образовывали над резко очерченным и, пожалуй что, несколько длинноватым носиком сплошную дугу. Остренький подбородок свидетельствовал о решительности, однако эта исключительная в своем роде девочка обладала замечательным ртом, который не мог не привлекать к себе внимание наблюдателя мужского пола и который находился в удивительной гармонии с остальными чертами лица.

Он был удлиненный и большой, а полные губки, казалось, не ведают покоя. Все её чувства, все тайные порывы её души обнаруживали себя в постоянном волнении этих двух розовых подушечек.

Иногда уголки рта приподнимались, показывая бусинки хорошеньких белых зубок, остреньких, как у волчонка, а их жемчужная эмаль контрастировала с блестящим кармином губ, которые она всегда покусывала или облизывала кончиком язычка. Её чувственный рот казался жестоко-алой ранкой, перечеркнувшей темно-оливковый оттенок лица. Иногда эти странные губки поджимались в неуловимо быстром приливе недовольства; или приоткрывались, словно втягивали упоительные глотки воздуха, а то и вовсе замирали, моля сладострастного любовника о белом жаре обжигающего поцелуя. Сердясь, она становилась положительно безобразной: вокруг глаз образовывались черные круги, придававшие ей вид мрачности; кожа приобретала тусклый синеватый оттенок, а таинственные губки делались решительно фиолетовыми.

Она обладала изумительной копной превосходных, иссиня-черных волос, и будь у неё за ушком алая роза, а на хорошенькой головке мантилья – вот вам живой образ мастерицы сигар из Севильи, чему, собственно не стоит удивляться, поскольку в венах её текла испанская кровь. Роста она была среднего; худенькая, безгрудая, но при этом линии её фигурки отличались совершенством, без малейшего намека на угловатость. Талия у неё оставалась естественно узкой, тогда как бедра и вся нижняя часть были хорошо развиты. Она отличалась быстротой и ловкостью манер, притом имела приятный голос и обладала даром непринужденного поведения в обществе, отчего люди, оказавшиеся в её компании, испытывали истинное наслаждение. По-английски она говорила с легким акцентом, что придавало ей дополнительное очарованье; образование она получила отличное и как на английском, так и на французском писала с очень незначительным количеством ошибок. Она была обучена ведению домашнего хозяйства, умела шить и кроить платья, немного готовила, но слава Богу, ничего не смыслила в музыке, так что хотя предметом гордости на "Вилле Лилиан" являлся рояль, когда я впервые познакомился с девочкой, она могла разве что теребить его да и то одним пальчиком. У её папа имелись некоторые теории насчет обязательности для юной леди самой зарабатывать себе на жизнь, и потому он на несколько лет поместил дочь к Мирьё, что на Рю де ля Пэ, в известное заведение, где шились женские головные уборы. Там Лилиан получила профессию модистки и мастерила шляпки и капоры для состоятельных bourgeoises 1 Сони и жен ушедших на покой торговцев, населявших летом особняки и chateaux 2 сонного городка; в подчинении Лилиан было несколько работниц, трудившихся в садовой беседке, а сама она считалась выгодно занятой в часы досуга до тех пор, пока в один прекрасный день не появится легендарный суженый и не увезет её с собой, чтобы она нарожала ему строго ограниченное количество детей и стала примерной супругой. Однако этим чаяниям не суждено было сбыться.

В мой первый приезд на «Виллу Лилиан», состоявшийся в середине мая 1895 г., я был принят с большой сердечностью. Сучка явно понравилась и месье, и мадам, и мадемуазель.

Должен сразу же заметить, что г-н Арвель женат не был, и особа, руководившая его домашним хозяйством, приходилась ему вовсе не супругой. Это была невысокая, полная француженка лет сорока пяти, насколько я мог судить, с красивыми глазами, черными волосами и жемчужными зубами, которые унаследовала её дочь, Лилиан. Она была очень простой и необразованной, однако являла собой великолепный образец французской домохозяйки средней руки, обладая всеми достоинствами и недостатками галльской крестьянки. Она отличалась безмерной бережливостью, скупостью, была противницей пыльных углов и беспорядка и божественно готовила. Думаю, что Эрик Арвель, будучи обжорой, полюбил её за те яства, которые она имела обыкновение ставить перед ним на стол. Для неё было величайшим наслаждением смотреть, как он жадно ест, а всем гостям приходилось набиваться до отвала, чтобы только сделать ей приятное. Она была довольно ушлой, хитрой и вспыльчивой. Кроме дочери, у неё имелся сын, Рауль, который был на два года младше Лилиан, однако рос он в Англии, и мне был суждено повстречаться с ним лишь три года спустя.

К тому времени я уже был шапочно знаком с мадам Адель, любовницей Арвеля, и знал, что до момента начала этой истории он прожил с ней лет шестнадцать или семнадцать. Он откровенно поведал мне о своем положении и о том, что все в Сони верят, будто они муж и жена. Я узнал, что он вырастил мальчика и девочку, поскольку через три года после рождения детей его любовница овдовела, и с тех самых пор живет с ними. В конце концов, он решил на ней жениться, и хотя они то и дело ссорились, она откровенно обожала своего господина и повелителя, однако он, человек резкий, упрямый и деспотичный, казалось, не уделяет ей должного внимания. Он любил свой дом, свой сад, своих собак, свою трубку и свой велосипед, и когда его рабочий день был закончен и с легкостью забыт, он вкушал удовольствие от обильной трапезы, трубки и бессистемного чтения.

У него был милый дом, купленный недорого на сбережения мадам, которой он принадлежал. Спустя год после нашего знакомства с молотка пошел соседний участок, и г-н Арвель приобрел его, расширив сад и благоустроив дом. Пока не забыл, упомяну, что на сцене случайно возникла мать Адель, однако была она придурковатой старухой, слегка эксцентричной, поскольку пыталась лечить всех подряд какими-то таинственными травяными настойками и вообще любила надоедать. В итоге г-н Арвель отправил её на пенсию, чтобы помешать наведываться к нему в дом. Он был кормильцем, и любовница с дочерью прилагали все усилия к тому, чтобы привнести в его жизнь побольше уюта, поскольку всецело от него зависели. Он истратил уйму денег на виллу и сад, видя в них маленькую собственность Адели на тот случай, если с ним самим что-нибудь произойдет.